Книга Пленники белых ночей, страница 11 – Ирина Ширяева

Но у парня было ощущение, что его жестоко разыграли.

Ведь нащупанные им капилляры связей между марионетками и кукловодом набухали от сильного выброса энергии. А значит, взмах руки кукловода должен был означать не окончание, а продолжение действа.

Дело близилось к экспрессивной и коварной кульминации – это же ясно считывалось!

Но что-то в логике событий пошло не так.

Да и вообще все было не так.

— Всадница на Аничковом – кто она? – прочитал Митя новостной заголовок.

— Ну-ка, ну-ка? – заинтересовался Костик.

Скелет с комфортом возлежал на вытертой енотовой шубе, оставленной Митиной маменькой Костику в дар. Вообще-то, скелет являлся сущностью мистической и потому ревматизмом страдать не мог. Но шуба ему очень нравилась. Она так располагала к неспешным беседам с Митей! Особенно если дело касалось каких-либо загадок и расследований. Роль Ватсона нравилась скелету не меньше, чем шуба.

— «До сих пор остается неизвестной природа сегодняшнего конного шоу на Аничковом мосту, свидетелями которого стали десятки петербуржцев, – забубнил Митя, глядя на экран. – Представители проекта “Шоу среди бела дня” причастность своего стартапа к беспрецедентному аттракциону отрицают. Похоже, речь идет о магии. Тем более что никому из очевидцев не удалось заснять событие на фото или видео…»

— Pardon, но все это мы уже знаем, – деликатно заметил скелет, нетерпеливо заерзав на шубе. – А что там насчет всадницы?

Митя сосредоточенно поскроллил ленту в поисках внятной информации.

— А, вот! «И все же кое-кому из свидетелей удалось разглядеть в единственной среди мужчин девушке знакомый образ. Утверждают, что всадница была как две капли воды похожа на осьмнадцатилетнюю Пелагею, дочь Александра Христофоровича Вышеславцева, генерал-губернатора Санкт-Петербурга…»

— Ого! – вставил Костик.

— «Девушка находилась в конфликте с отцом, – продолжал читать Митя. – В шестнадцать лет она ушла из дома и стала активисткой творческого объединения “Новые пролетарии”. Или “лайт-пролетарии”, как их принято иронично называть с легкой руки акулы пера, нашего неподражаемого…» Вспомнил! Вспомнил, где я ее видел! – перебил сам себя Митя. – Конечно, на Знаменской! Ну у памятника Александру Третьему, где обычно толпы людей… Парни в косоворотках и этих своих жутких смазных сапогах, которыми они так любят шумно шагать в метро… Девчонки в платках и длинных юбках… И эта Пелагея среди них самая активная! Так наскакивала на конного жандарма, что, кажется, даже лошадь под ним шарахалась!

Костик хихикнул.

— Почему я ее и запомнил! – взволнованно продолжил Митя. – Ну и, конечно, кумачовые лозунги, как без них! Помню: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и что-то типа «Горького – в школьную программу!».

— Pardon, а кто такой Горький? – осведомился Костик. – И кто такие эти… лайт… Les prolétaires?^[9] Это что-то от политики?

— От политики? – Митя пожал плечами. – Скорее от скуки. Забавляются ребята, эстетствуют, типа. Очень своеобразно, надо сказать, эстетствуют.

— Своеобразно? Это как, позвольте спросить?

— Ну додумались взять за образец дореволюционных авторов, которые писали о тяжелой доле рабочего класса. Их так и называли – пролетарские писатели.

— И этот… Горький… Как я понимаю, тоже был пролетарским писателем?