Онлайн книга «Сахарная империя. Цена перемен»
|
— Чтобы приказывать разумно, сэр, нужно сначала понять, как устроено дело. Я знаю, чего хочу добиться, а они знают, как уложена земля и где пойдет вода. Если слушать только себя, построишь глупость, а не канал. Эдмунд принял это к сведению молча, задумчиво кивнув. Для привала мы выбрали сухой пригорок над самой рекой, где земля уже успела прогреться под солнцем. Норт расстелил плотную попону, и мы устроились прямо на ней, среди бурой прошлогодней травы. Хлеб, холодная телятина и кусок сыра, завораживающе пахнувшие из корзины, на весеннем свежем воздухе казались вкуснее любого обеда, а молоко из кружки Эдмунд пил медленно, поглядывая на реку поверх края. Закончив с едой, мальчик отыскал в сухарях пряник, тайком подложенный Джейн, и поглядел на меня с торжествующим видом будто совершил маленькую победу. — А теперь — бриг? — спросил он, бережно вынимая из кармана деревянную игрушку. Разрешение было получено, и Эдмунд немедленно отправился к воде. На мелководье, у самого берега, где течение почти замирало, он опустил суденышко на воду. Бриг давал легкий крен на правый борт, цеплялся мачтой за прибрежные стебли, но все же уверенно держался на плаву. Эдмунд опустился на колени прямо в сухую траву, подпирал щеку кулачком и долго смотрел, как его корабль колышется на мелкой зыби, время от времени подправляя курс сухой веточкой. Собраться обратно оказалось не так-то просто. Мальчик выторговал себе еще пять минут, потом еще три, и усадить его в карету удалось лишь после того, как я дала обещание: летом, когда встанет большая вода, мы обязательно прокатим его на настоящей барже. Когда мы наконец тронулись в обратный путь, солнце уже заметно склонилось к западу — было около четырех часов, а нам требовалось успеть домой засветло. Эдмунд, утомленный впечатлениями и полным приключений днем, теперь тихо сидел рядом, прижавшись к моему боку. Глаза его слипались, но он все еще пытался бороться со сном и полусонно перечислял все, о чем расскажет матушке: про дубовые ворота, про темную глубину у шлюза, про пряник и про то, как его бриг так и не утонул… — Держи! — вдруг раздался короткий окрик Дика, карету рвануло так, что меня бросило на дверцу и мы понеслись. Понеслись вразнос, со страшным грохотом, когда копыта и колеса теряют общий лад и каждое бьется само по себе. Корзина слетела с сиденья, яблоки запрыгали по полу; деревянный бриг ударился о стенку и загремел под лавкой. В окне косо мелькнула изгородь, потом небо, потом канава — совсем рядом, под самым колесом, с темной водой на дне, — карету мотало и кренило, а наверху, сквозь общий рев, гремел голос кучера — одна протяжная, властная нота, осаживающая, тянущая вожжи, забирающая вправо, на подъем, прочь от обрыва. Я сделала единственное, что имело смысл: сгребла Эдмунда с сиденья вниз, на пол кареты, спиной к передней стенке, и накрыла собой, упершись ногой в противоположную лавку. Мальчик не закричал — он вцепился в мой редингот обеими руками и смотрел на меня снизу огромными глазами, в которых уже готов был закипеть ужас. — Все хорошо. Лошади просто торопятся домой. Держись за меня и считай за мной. Один, два… — О… один, — выдохнул Эдмунд, сжимая пальцы изо всех сил. — Два… три… Карету швырнуло, ударило колесом о что-то твердое; треснуло дерево, меня приложило плечом о стенку так, что искры пошли из глаз. За окном проскочили тени верховых — Норт и Дик уже прижали лошадей к упряжке, помогая кучеру срезать угол. Канава из окна ушла назад. Голос на козлах уже не кричал, а говорил — низко, на одной ноте, как говорят с лошадьми, когда те начинают слушать, — и рваный грохот понемногу собирался обратно в ритм: реже, реже, тяжелый сбивчивый галоп, затем рысь… |