Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 38 – Юлия Арниева

— Доброй ночи.

Я присела в последнем на сегодня реверансе без светской избыточности, скорее как знак уважения союзнику, повернулась и пошла к лестнице.

Шаги тонули в плотном ворсе ковра. Я поднималась медленно, чувствуя, как с каждым шагом наливаются свинцом ноги, а портреты чужих предков провожают меня строгими взглядами из тяжелых золочёных рам.

В моих покоях, просторных и жарко натопленных, царил сонный уют. Джейн тихонько хлопотала у постели, взбивая подушки, а вдоль стены, нарушая парадный порядок комнаты, теснились полусобранные дорожные сундуки. От одного вида их открытых недр сердце разом сжалось.

Уже послезавтра, на рассвете, карета увезёт меня из этого города. Джейн будет дремать напротив, кутаясь в дорожную шаль; Дик с Нортом, вооружённые и хмурые, займут свои места на козлах. За окном экипажа поплывут лондонские заставы, потом голые зимние поля, а затем — бескрайнее низкое небо, под которым лежит серая земля, ещё не знающая, что ей предстоит родить первую английскую сахарную свёклу. Лондон с его удушливыми гостиными, ядом, лорнетами и вечной игрой останется позади и от одной этой мысли дышалось невероятно легко.

И всё же, задувая свечу и погружая комнату в темноту, я поймала в себе зябкую нотку страха. Там, на севере, не будет ни леди Уилкс с её лорнетом наперевес, ни преданного Финча, ни привычного, баюкающего гула Кинг-стрит. Там встретит чужой огромный дом, незнакомые слуги, муж со шлейфом непростого прошлого и пустые зимние поля до самого горизонта. Всё придётся строить заново, с самого первого камня…

Хавершем-холл открылся на исходе второго дня пути, когда солнце уже легло на самый край равнины и тени от голых вязов вытянулись через дорогу длинными синими полосами. Сначала за поворотом показалась ограда, серая, мшистая, уходящая в обе стороны так далеко, что глаз терял ее прежде, чем находил конец. Потом ворота с гербом, потертым ветрами до гладкости. А потом, в глубине парка, за двойной шеренгой вековых дубов, поднялся сам дом.

Он был огромен. Я повидала за это время немало загородных усадеб, и Бентон-парк казался мне внушительным, но Хавершем-холл принадлежал к другой породе. Темный кирпич, побуревший за два столетия до цвета запекшейся крови; целый лес крученых труб над крышами; центральная часть, приземистая, какую строили еще при Елизавете, и два поздних крыла, пристроенных, судя по кладке, дедом нынешнего хозяина. Окон было столько, что налог на них разорил бы иного баронета; добрая половина стояла под ставнями.

В этом доме жило не одно поколение Хавершемов. Это читалось во всем: в просевших ступенях, в потемневших солнечных часах посреди подъездного круга, в самом спокойствии, с каким громада встречала не одну новую хозяйку на своем веку.

Карета прошуршала по гравию и остановилась у парадного крыльца. Я слышала, как Дик спрыгнул с козел, как Норт переговаривается с подбежавшим конюхом, и не двигалась с места еще несколько секунд. Потом глубоко, медленно вздохнула, набирая воздуха, как ныряльщик перед прыжком в холодную воду, и толкнула дверцу.

Слуги выстроились на крыльце в две шеренги, человек двадцать, от седого дворецкого до судомойки, у которой от холода покраснел нос. Я шла вдоль этого строя, кивая в ответ на поклоны, и с каждым шагом все отчетливее понимала: одного человека на крыльце недостает.