Книга Хозяйка гиблого поместья драконов, страница 73 – Лилия Тимолаева

— Поместье не проклято, — сказала она.

— Нет, — тихо ответил Севар. — Оно сторожит.

— А сад?

— Сон, который научился просить.

— Просить или вымогать?

— После трещины — и то, и другое.

Золотая линия за окном начала бледнеть. Впереди проступили ворота Эйрен-Гарда. Дом стоял на холме, чёрный, огромный, с тёплым светом в кухонных окнах. Никогда ещё он не казался Ладе таким живым. И никогда — таким хрупким.

Карета проскочила ворота.

Створки распахнулись сами, а потом захлопнулись за ними с грохотом, от которого по стенам побежали золотые искры. Лошади остановились у крыльца, тяжело дыша. Дверь дома открылась прежде, чем Лада успела подняться.

На крыльце стояли Хенна, Брам, Нисса, Риса, Тави, Лиора, Марек и Юн.

Все.

Нисса бросилась к карете первой.

— Вы вернулись!

Лада вышла, ноги едва держали. Снег лип к подолу, волосы выбились из причёски, серое платье было испачкано дорожной грязью. Савина выбралась следом, и Риса тут же обняла её так крепко, будто собиралась ругаться только потом, когда убедится, что та настоящая.

Севар вышел последним.

Хенна увидела его за воротами дома — по-настоящему за воротами, с дороги — и побледнела.

— Господин…

— Потом, — сказал он.

Но дом не позволил отложить.

Едва Севар ступил на крыльцо, весь Эйрен-Гард дрогнул.

Не от страха. От узнавания.

Очаг внутри вспыхнул так, что свет прорвался через окна кухни. В мастерских ударила наковальня. В оранжерее, далеко за крылом, тонко зазвенело стекло. Двор под ногами пошёл золотыми трещинами, но не разрушался — линии складывались в огромный знак башни и дракона.

А потом под фундаментом сделал вдох Аэргорн.

На этот раз услышали все.

Нисса вскрикнула. Тави заплакал беззвучно. Брам снял шапку и опустился на одно колено. Хенна закрыла лицо руками. Риса стояла бледная, но упрямая, обнимая Савину. Лада не двигалась.

Севар смотрел на дом.

— Он проснулся? — спросила Лада.

— Нет, — ответил он. — Повернулся во сне.

— И что это значит?

Севар медленно перевёл на неё взгляд.

В его глазах больше не было привычной стены из недоговорённостей. Там была усталость, вина и такая обнажённая правда, что Лада почти пожалела о своём требовании говорить.

— Это значит, что он услышал новую хозяйку. И теперь будет ждать, что ты спустишься к нему.

Дом распахнул двери шире.

Из глубины холла, снизу, из-под каменных плит, поднялся тёплый золотой свет. Он лёг на ступени, на порог, на ладони Лады, на лицо Севара. И вместе с ним из-под фундамента донёсся голос.

Не сада.

Не дома.

Не Эйры.

Голос был древним, низким, сонным и огромным, как север до первого снега.

— Хозяйка, которая не отдаёт детей… войди.

Голос поднялся из-под фундамента не как приказ и не как просьба. Он был глубже человеческой воли, глубже страха, глубже даже самого дома. В нём звучало дыхание земли, тяжесть старого камня, память снега, который выпадал здесь задолго до первых стен, первых родов и первых клятв. От этого голоса не хотелось бежать — хотелось опуститься на колени, прижаться ладонями к полу и признать, что всё живое слишком мало перед тем, что спит внизу.

Лада не опустилась.

Не потому, что была бесстрашной. Страх как раз был — огромный, ледяной, почти торжественный. Просто за её спиной стояли дети. Нисса, Риса, Савина, Тави, Лиора, Марек, Юн. Стояли Хенна и Брам. Стоял Севар, который слишком долго считал, что вся вина принадлежит ему одному. И стоял дом, который все называли гиблым, хотя он веками держал под собой древнего дракона, чужие ошибки, мёртвый сад и людскую жадность.