Книга Последнее слово шамана, страница 143 – Иван Цуприков

— Л-лекарс-ство? – указывая подбородком на порошок, спросил Михаил.

— Только не для тебя. И забудь про него. Им оно поможет, тебя с ума сведет. Все, закончили разговор на эту тему.

Степнов кивнул головой, мол, не хочешь говорить, значит, не мое дело.

— Ты готовь, а меня что-то прихватило, – взялся за низ живота Муравьев. – Если долго меня не будет, не волнуйся, хочу глянуть, куда олешка пошел. Мы-то через дня два-три здесь жить останемся. Без мяса туго будет. Через часа два-три приду. – И, взяв ружье, рюкзак и сделав несколько шагов к болоту, остановился.

— Смотри, из фляги ни глотка, а то не спасу.

Глянув в глаза Виктору, Михаил от испуга содрогнулся, словно молнии метнул в него Муравьев.

— Смотри… – И, взяв котелок, стал сливать из него морс в пластиковую флягу, из которой Зина с бородачом пили виски. – Пусть лежит у меня в рюкзаке. Только смотри, из нее ни глотка.

Михаил развел руками, мол, все понял.

2

Муравьев ошибся, Зина с Бородачом проснулись через пять часов. К трупу Длинного и шагу не сделали. Выпили из фляги Муравьева весь морс, засобирались и, даже не перекрестившись за помин души своего дружка, пошли за Виктором к болоту.

Солнце уже поднялось в свой октябрьский зенит. Тепла от его лучей на открытой местности кожа уже не чувствовала. Ветер холодком солнечные лучи остуживал.

В болото Виктор не торопился заходить, шел по его краю, по обрывам сопки. Ноги быстро уставали, и Зина с бородачом начали быстро терять взятый в начале темп ходьбы, стали громко дышать, чаще останавливаться для передышки.

— Может, тогда по болоту пойдем?

— Оно топкое? – спросил у Муравьева бородач.

— Есть немножко.

— Ну, дед, чего тогда глупые вопросы задаешь. Идем, только не беги, как пес, нужно прийти в себя. Давай.

Зина шел за бородачом и все время молчал, что заметно нервировало бородача. Он стал все чаще и чаще оглядываться, так, между прочим, то на дерево посмотреть, то на куст, а сам при этом косил глаза на Зинченко. А Зина делал вид, что равнодушен к дружку и погружен в мысли, идет и о чем-то думает.

Через час, может, и меньше, бородач не выдержал и, сделав шаг в сторону, якобы для того, чтобы поправить штанину в сапогах, пропустил вперед себя Зину. Но от этого они быстрее идти не стали. Зина шел еще медленнее, чем бородач.

А потом сам стал все чаще и чаще оглядываться, с опаской поглядывая на своего дружка.

— Что-то сказать хочешь, Зина? – не выдержал бородач и остановился.

— А-а, – махнул рукой тот, – устал я, нужно передохнуть. – Стой, дед.

Муравьев остановился и уселся на торчащее из земли корневище.

— Что так на меня смотришь? – не сводя глаз с бородача, спросил Зина.

— А не ты ли это там Длинного по баклажану прикладом двинул, а? – исподлобья посмотрел на своего дружка бородач.

— Дурак, что ли? – напрягся всем телом Зина.

— А чего сразу испугался так, а? Ха-ха.

— У тебя что, Искрин, крыша поехала?

— Во-от как сразу и фамилию мою вспомнил, – прошипел как змея бородач.

— Да пошел ты.

— Вот-вот, Иван Петрович, я смотрю и никак не пойму, где твоя гордость и заносчивость делась, а? То все петухом, павлином ходишь. А здесь на тебе, сдулся!

— А перед кем здесь важничать? – тут же нашелся с ответом Зина.

— Вот и я о том же. Длинного, значит, убрал, теперь можно и меня. Да? Но знай, пузырь, все сваловское на мне записано, и братва меня поддержит, а не тебя. Понял? Это мы так тебя с собою взяли, чтобы у братвы раньше времени догадки не пошли, кто после Свала станет хозяином. Все думают, что ты. Значит, когда вернешься, то тебе и каюк придет. Так что держись меня. Я помню твою доброту ко мне, живым оставлю. Будешь мне псом служить. Меня не станет – тебя не станет, понял? – И, поднеся клинок ножа, непонятно откуда появившийся у него в руках, к горлу Зины, задержал его, уткнув его в кадык Зинченко. – Понял?