Книга Кровь и золото погон, страница 131 – Сергей Трифонов

Вторую неделю стояла необычная для первой декады июля жара. Вечером на находившийся ещё в поре белых ночей город опускалось пыльное одеяло духоты, пропитанное влагой, запахами печного дыма, домашней пищи, навоза, многочисленных помоек и выгребных ям. По грязным улицам прерывистый жаркий ветерок гонял серые шары тополиного пуха, обрывки газет, конфетные фантики… Эти разноцветные фантики от самодельных конфет стали первым признаком НЭПа, робко возрождавшейся частной торговли. Дети и взрослые пять лет не видели сладостей, кусочки грязного сахара ценились на вес золота. И вот теперь разноцветные петушки и рыбки, подкрашенная патока во всевозможной упаковке — всё это богатство стало символом надежды, символом будущей сладкой жизни.

В сестринском корпусе Новгородского Десятинного женского второклассного Рождества Богоматери монастыря, где располагался губернский отдел ГПУ, во втором этаже тускло светилось лишь одно окно. Советская власть в период белых ночей экономила электроэнергию. Большевики выселили из монастыря монашенок, послушниц, приживалок и разместили в нем народившиеся советские учреждения, продовольственные и вещевые склады, арсенал, губернский отряд ЧОН с конюшней и внутреннюю тюрьму ГПУ.

Невысокого роста, щуплый молодой человек с лохматой копной чёрных густых волос в серой с разводами от пота косоворотке низко склонился над столом, где грудились папки с документами, отдельные, исписанные мелким почерком листы бумаги, заполненные бланки, обрывки телеграфных лент. Слабый свет настольной лампы с давно немытым стеклянным колпаком освещал лишь часть стола и половину лица Абрама Исааковича Мильнера, начальника Новгородского губотдела ГПУ. Со стороны было непонятно, что отражалось на худом с острым носом лице: напряжение, внимательность, сосредоточенность… Ничего не отражалось. Мильнер давно приучил обуздывать свои эмоции. Даже сейчас, когда его пустой желудок злобно выражал протест громким урчанием, и оно, это урчание, наряду с шуршанием и попискиванием голодных монастырских мышей были единственными звуками в толстостенных помещениях сестринского корпуса.

«Чёрт бы побрал этот пост, — с раздражением думал Абрам Исаакович, — когда же я наберусь смелости объявить матери, сёстрам и многочисленной родне, что я — коммунист и атеист, и что этот великий пост в месяц Ав^[23], будь он неладен, к нему, Мильнеру, не имеет никакого отношения». Но смелости так и не хватало для решения этого фундаментального вопроса в сонме традиций, условностей и сложности отношений большой патриархальной еврейской семьи. Он так и продолжал брать с собой на службу в пост краюху чёрствого хлеба и уже здесь, в губотделе ГПУ, посылал дежурного в ближайшую лавку за куском не известно из чего сделанной колбасы.

Мильнеру, которому недавно исполнилось двадцать девять, казалось, что он уже глубокий старик и за плечами у него тяжкий груз непростого жизненного опыта. Собственно, так оно и было. Накануне революции 1905 года, когда в захолустном местечке Бешенковичи Витебской губернии, насёленном нищими евреями, запахло приближающимися погромами, а аптека старого Исаака Мильнера давала только убытки, на семейном совете приняли решение воспользоваться указом императора Александра II от 19 января 1879 г. и покинуть ненавистную черту оседлости^[24]. Ехать в Питер или Москву денег не было, остановились на маленьком и тихом губернском Новгороде.