Книга Кровь и золото погон, страница 138 – Сергей Трифонов

— Всё, красавица, иди гуляй.

У колодца ожидал с ведром и чистым полотенцем невысокий крепыш цыганского облика на кривых ногах профессионального кавалериста. Тот самый, что будил Павловского на сеновале. Он ловко поливал холодную воду на руки, шею и спину хозяина, затем остатки воды вылил ему на голову.

— Ну, ты и вражина! — улыбаясь, прорычал от удовольствия Павловский. — Дай поправить здоровье.

Чернявый поставил на грубо сколоченный стол гранёный стакан, наполнил его мутным первачом, придвинул тарелку с крупно нарезанным чёрным хлебом и миску соленых огурцов. Павловский одним махом опрокинул стакан, захрустел огурцом. Достал из кармана штанов золотой портсигар, протянул чернявому, с удовольствием закурил сам.

— Наши собрались?

— Покамест не все, господин полковник. Пятерых покамест нету.

— Подождём. Давай завтракать.

Лесной хутор, окружённый клёнами, липами, чёрной ольхой, утопал в зарослях шиповника, дикой смороды и жимолости. За добротной избой хозяина темнели густые кусты крушины и волчьего лыка, а дальше, вдоль лесной дороги, уходившей на восток к высокому ельнику, раскинулся непроходимый орешник. Солнце гуляло лишь по верхушкам елей, и на дворе от лесных теней было пока свежо.

В избе знакомая нам молодуха, уже причёсанная и нарядно одетая, подавала завтрак. На столе дымились огромная сковорода с яичницей на шкварках, горшок толченой со сливками картошки, посыпанной укропом и рубленым чесноком. По тарелкам разложено румяное сало, копчёная свинина на рёбрышках, жареные лини с луком, солёные огурцы… Молодуха то и дело стреляла голубыми глазами в сторону Павловского.

Ели и пили молча. Когда чернявый с молодухой стали прибирать со стола, хозяин, Афанасий Бобров, бывший егерь великого князя Николая Николаевича и старый знакомый Павловского по 1914 году, медленно и с достоинством заговорил:

— Я, Сергей Эдуардович, знаю вас давно, уважаю и в меру своих сил помогаю, чем могу. Я человек не бедный. Детей с покойной супругой, как вы знаете, нам Господь не дал. Вот всё Пелагее, племяннице нашей, оставлю. Только об чём думаю. Как ей растить дитя, если оно народится от вас? А? — Старик хитро прищурил один глаз.

Павловский заложил ногу на ногу, закурил душистую папиросу, старика не угостил. Улыбаясь, ответил:

— Да о чём вам беспокоиться-то, Афанасий Никитич? Родится у Палашки ребёнок, вот вам на его прокорм. — Он достал из кармана френча замшевый мешочек и высыпал на стол десятка полтора николаевских золотых империалов.

Хозяин быстро протянул руку к сверкающим монетам, но Павловксий, опередив его, сгрёб ладонью их снова в мешочек.

— Нет уж, дорогой Афанасий Никитич, это всё тогда будет ваше, вернее Пелагеи, когда ребёнок на свет божий появится. — Он ловко завязал мешочек и спрятал обратно в карман. — А пока вот вам на прокорм. — Павловский раскрыл толстую кожаную сумку и швырнул на стол несколько плотных пачек советских кредиток. — Спасибо советам за финансовую реформу, — злобно процедил он сквозь зубы. — Деньги они крепкими сделали. Вам надолго хватит. Не разбрасывайтесь только ими, не навлекайте внимание милиции и ЧК. Вернее, ГПУ, как они теперь называют своих опричников.

Хозяин сделал злое лицо, выпрямился, погладил седую бородёнку, но деньги со стола взял.