Книга Кровь и золото погон, страница 157 – Сергей Трифонов

Вернувшись домой, Дрын никого там не обнаружил. Соседи поведали, что у матушки его от тяжкого одиночества и полного безденежья помутилось сознание и она объявила себя супругой градоначальника, о чём разместила объявление в уездной газете. Вскоре к ней явились квартальный надзиратель с двумя городовыми и штатским полицейским чином и отправили матушку в Новгород, в скорбный дом. Больше из родни у Дрына никого не было.

Попив недельку горькую, Кузя принялся за прежнее столярное дело, но заказов становилось всё меньше и меньше, война шла, не до мебели людям стало, хватило бы на хлеб да на водку. Вот она-то, подлая, и стала губить рукастого мастера. Когда Гуторов около полудня вошёл в низкую избёнку, Кузя Дрын, позавтракав шкаликом самогонки, спал беспробудным сном на грязном, усыпанным щепой и стружкой полу, подложив под голову похожий на пудовую гирю кулак. Гуторов понял бесперспективность побудки хозяина, привалился в углу к незаконченному комоду и разом провалился в сон. Часа через два его разбудили грубые толчки в грудь. Гуторов открыл глаза и увидел нависавшего над ним небритого Кузю, тачавшего концом костыля в нежданного гостя.

— Ты хто? — прорычал весь всклокоченный и удивлённый Кузя. — Как сюды попал?

Гуторов, отряхиваясь от стружки, медленно поднялся, взял Кузю за уши и трижды поцеловал его колючие щёки.

— Что, Дрын, не узнал старого товарища, друга детства спьяну не распознал?

Кузя, отбросив костыль, облапил друга и завопил:

— Ванька! Гуторов Ванька, мать твою! Ты откедова свалился, рожа твоя свинячья?!

— Не ори, Кузя, соседи подумают, пожар или воры лезут.

— Да и хрен с ими, соседями ентими, главное, Ванька, ты вернулся!

Дрын, суетясь по комнате-мастерской, веником скинул стружку со столярного верстака, служившего и обеденным столом, на выструганных из осины разделочных досках споро нарезал крупными ломтями чёрный хлеб, толстыми кусками сало и неведомо откуда взявшуюся колбасу. Появились зелёный лук, укроп, петрушка и, как логичное завершение, бутыль мутной самогонки.

— Ну, брат Иван, давай потрапезничаем. Сидай по-царски! — Дрын придвинул прапорщику старое прочное кресло ещё дедовской работы, на котором любил сидеть отец Дрына, потом Дрын, когда принимал заказчиков или выпивал со знатными, по его меркам, людьми. Гуторов был знатным.

После первой и, кстати, весьма неплохой, Дрын спросил:

— Откуда ты, Ванька? Правду люди болтают, будто ты в охвицерах ходил?

Гуторов не спешил с ответом. Выложив из сидора варёные яйца и картошку в мундире, медленно очищая одну картофелину маленьким швейцарским перочинным ножом, тихо заговорил:

— А тебе, Кузя, доверять-то можно? Не побежишь в ГПУ друга с потрохами сдавать?

Дрын от обиды набычился.

— Ты, Ваня, говори, да не заговаривайся. Когда и хто Кузьму Евлохова мог заподозрить в филёрстве? А? И это ты, мой лучший товарищ, с коим мы не один пуд обобранных в соседских садах яблок и груш продали отдыхавшим на курорте барам, с коим тырили в курортном ресторане вина сладкие и дорогие папиросы заморские, под юбки залазили всяким там гимназисткам и курсисткам, ты, Ванька Гуторов, меня смеешь подозревать в изменчестве?!

Дрын вытянул из пачки «Невские» папиросу и долго не мог зажечь её дрожащими от обиды руками.

Гуторов положил на плечо друга руку, легонько потряс, улыбнулся.