Книга Кровь и золото погон, страница 44 – Сергей Трифонов

— Ой, — весело воскликнула она, увидев подошедшего Павловского, — а мы и не познакомились даже! Меня зовут Маруся Кротова, а вас?

— А меня, — подыгрывая ей и взяв её под руку, ответил Павловский, — Иваном Ивановым.

Маруся сочно рассмеялась.

— Вот здорово, Иван Иванов! А по отчеству не Иванович, случаем?!

— Нет, Никодимович. Маруся, а сколько тебе лет?

— Двадцать на Пасху будет, а вам?

— Двадцать шесть. Молодые мы, давай на «ты», а то как-то неловко ты меня «выкаешь».

— Давай!

— Какие будут предложения по досугу? Гляжу, у вас тут не густо с этим делом, большинство увеселительных учреждений закрыто. Да и не люблю я шумных мест.

— Пошли, Ваня, есть у меня подружка, одна в слободке живёт. Мужа ёйного, жандармского вахмистра, большевики в декабре прошлого года расстреляли. Детей у неё нету, она всё книжки читает да детишек слободских арифметике и языку обучает. А что в сидоре-то несёшь, не мутню самогонную?

Павловский прижал её к себе и шепнул в горячее маленькое ушко:

— Поверь, не пожалеешь.

Давно стемнело, в домах от керосиновых ламп тускловато светились окна, еле освещавшие мощёную улицу. Газовые фонари нигде не горели, у новой власти не было средств на уличное освещение. Только у дома, куда завернули Маруся и Павловский, на кованом металлическом столбе в виде лотоса горел керосиновый фонарь.

На стук дверь отворила молодая женщина на вид чуть постарше Павловского, высокая, стройная, с гордой осанкой. Её худощавое лицо с острыми скулами, близко посаженными глазами, тонкими губами и носом с горбинкой — в профиль напоминало хищную птицу. Только густые вьющиеся каштанового цвета волосы, аккуратно прибранные и скреплённые сзади крупным роговым гребешком, смягчали жестковатый образ хозяйки. Она улыбнулась и удивительно мягким и певучим голосом сказала:

— Ну, наконец-то! Входите, дорогие гости. Ужин, пожалуй, уже остыл.

Маруся привычно, как будто жила здесь постоянно, отправилась на кухню, а Екатерина (так звали хозяйку) предложила Павловскому:

— Иван, не хотите ли сполоснуться, баня еще тёплая, с утра топлена?

Ему было и неудобно, и одновременно край как хотелось помыться. Секунду подумав, смущённо согласился. Маруся крикнула с кухни:

— Ванюша, ступай в баньку, я пока ужин соберу!

В предбаннике на лавке он аккуратно сложил исподнее, штаны, гимнастёрку, шерстяные носки, предусмотрительно сунутые в Новгороде матерью в его сидор. Грязные портянки он сунул в сапоги, оставленные в сенях.

Как он блаженствовал во влажной, душистой теплоте бани! Намылился, обмылся почти горячей водой и… ощутил на спине прикосновение женских рук. Повернулся и вместо ожидаемой Маруси увидел нагую Екатерину. Она сделала шаг навстречу и крепко прижалась к нему всем телом, упругим и податливым. Они отдались друг другу жадно, молча, быстро.

В предбаннике не оказалось его одежды.

— Вот, — указала она на стопку чистого белья, — это моего покойного мужа, тебе подойдёт, одевайся. Твоё я выстирала, к утру высохнет, оденешь чистое. Пошли ужинать.

Со времени пребывания у матери в Новгороде Павловский так не ел. Стол ломился от мясных и рыбных закусок, будто и не было никакого Великого поста. В запотевших хрустальных графинчиках поигрывали явно дореволюционная водочка и какие-то наливочки, стол украшали принесённые им вино и чешский ликёр. В гостиной витал дурманящий аромат свежеиспечённого хлеба. Павловский в какой-то момент растерялся: как ему действовать дальше, за кем ухаживать? «Маруся, конечно же, всё знала, возможно, у женщин даже был такой уговор, — думал он. — Ну и пусть. Как-нибудь образуется».