Книга Операция «Пепел», страница 110 – Валерий Барабашов

— Вон с бабой своей тот парень поругался, – придумал на ходу Котляр, кивком головы показывая на слушающего их разговор Колуна. – У них дело к разводу идет, а имущество по-человечески поделить не могут. И той и этому тачку японскую хочется себе оставить. Вот она села втихаря и рванула. Догоняй теперь.

— Ну, догоняйте, если охота. – Гаишники не проявили больше интереса, позаглядывали в «Ауди» и БМВ Настоящего Полковника, да и пошли себе в будку – чего мокнуть под дождем?! Пусть супруги сами разбираются.

«Ауди-100» и БМВ, как проголодавшиеся злые щуки, кинулись тем временем в ночь, на северо-запад, на Москву.

Бульбаш выехал из ворот завода без четверти одиннадцать. Сейчас на «командирских», светящихся часах Настоящего Полковника была половина второго ночи. Расстояние между Бульбашами и их машинами примерно сто тридцать – сто сорок километров.

Вперед!

Время тянулось ужасно медленно, Фазан умирал. Взводный, лейтенант Кисель, сказал, будто их уже отправляют в командировку, можно готовиться к поездке, но потом что-то не состыковалось, наверное, мало было осужденных для «столыпина», а возить полупустой вагон туда-сюда для государства накладно. Надо подождать. Московские и иные суды работали во всю мощь, как конвейер, поставляли в тюрьмы и зоны, к уже имеющемуся миллиону двумстам тысячам российских зэков, новых, еще тепленьких, только что с судебной сковородки, со скамьи подсудимых. И все же апрель для взвода лейтенанта Киселя выдался каким-то неудачным – не было пока что ни одной командировки. Конечно, его солдаты зря хлеб не ели, работы хватало и в Москве: они доставляли подследственных в прокуратуру, в суды, на следственные эксперименты, в СИЗО… Круговерть еще та. Но основная их работа была все же сопровождение зэков на зону в «столыпиных», в этих бронированных тюрьмах на колесах, где в клетках, как опасное зверье, сидели уже осужденные за всякие грязные дела, и смотреть за ними нужно было во все глаза. Фазан возил и убийц, и грабителей, и насильников… близко видел их бледные злые рожи, обритые наголо черепа, слышал гнусные, вкрадчивые голоса: «Слышь, земеля, передай на волю малявку, а? Очень нужно!» И совали через решетку смятые купюры, заискивающе заглядывали в глаза.

Фазан хорошо знал инструкции, подписывал в свое время служебную бумагу, в которой черным по белому было написано: «В случае нарушения мной присяги и должностных инструкций…» А дальше все было ясно: он, Фазан, да и любой солдат-«вэвэшник» либо офицер, из корыстных или каких иных побуждений вступивший в сговор с осужденными, оказавший помощь в достижении ими преступных целей, автоматически оказывался по ту сторону решетки, в такой же тесной и вонючей клетке «столыпина».

В клетку эту, разумеется, Фазан не стремился. Во всяком случае, сейчас, до побега, до казни Римульки. Он должен исполнить все, что задумал, а что будет потом… один Бог знает.

Впрочем, представить это было нетрудно.

Сначала, конечно, и родственники, и все жители их Каменска, знавшие их с Римулькой, проклянут его, Фазана. Бандит, убийца и все такое прочее. Но когда разберутся, что к чему, когда поймут, почему он, Фазан, это сделал, убил Римульку и убил себя, все поймут: это любовь. Он ведь не собирался трусливо убегать с места казни, он тут же, у ног поверженной Римульки, прострелит себе сердце и упадет рядом. И будут они лежать вместе – такие молодые, красивые, совсем как гордая цыганка Рада и не менее гордый цыган Лойко Зобар из кинофильма про табор, который уходит куда-то на небо. Фазан смотрел этот фильм раза четыре, он ему очень нравится. Как там, в кино, все красиво! Лойко Зобар зарезал Раду (она хотела, чтобы он принародно стал перед нею на колени), а самого Лойко зарезал отец Рады.