Книга Два тревожных дня майора Ковалева, страница 135 – Василий Моисеев

— Кто первый завел разговор об оружии?

Въедливый опер норовил устроить Глебову настоящий допрос. Не учитывает, что кабинет генерала для этой цели мало подходит. И ведет себя как в своей собственной пердольне. Далеко пойдет, если не остановят.

Глебов пожал плечами:

— Не помню. Как-то само собой все получилось, о службе ведь разговаривали. О чем еще могут говорить военные люди между собой? Про оружие не забыли. О трудностях, сложностях. Да, вспомнил! Он первый завел разговор! И начал с патронов. У вас в милиции, говорит, никто стрелять не умеет. Стрелять потому что нечем. Даже стрельбы не проводятся. Вот с этого и началось. И незаметно подошли к тому, что у него этих патронов куры не клюют. Могу помочь, говорит, «маслятами» в случае надобности. По ним часто недочеты случаются. И не только «маслятами». Для хороших людей, говорит, в моих закромах всякое найдется. Оружие, значит. Вроде как пошутил. Я тогда этому не придал большого значения, а через месяц вспомнил… Точнее, мне напомнили.

Глебов замолчал. Задумался. Забыл, наверное, предупреждение генерала не юлить, не хитрить, а рассказывать все как на духу. А может, вспоминал подробности.

— Кто напомнил? – не выдержал Ковалев и сделал какую-то пометку в блокноте.

Оперативник предчувствовал, что в показаниях появятся новые фамилии. И не ошибся.

— Щепкин.

Снова всплыл тот самый Щепа, обещавший майору пять «штук» зеленью за выход из Раздельной. Непростой, видно, малый.

— Зачем он приезжал?

Глебов повел взглядом на генерала, надеясь на его вмешательство. Очень уж не хотелось Глебову делать первые признания именно в кабинете начальника УВД, и уж тем более открывать здесь черную полосу в своей биографии. Можно подумать, у начальника УВД других дел нет, кроме как присутствовать на допросах.

Однако Федоров молчал. Надеялся, наверное, на важность показаний.

— За разрешением на право владения оружием, – признался майор. И по тому, как Ковалев с Молчановым чуть ли не одновременно зыркнули глазами на генерала, понял, насколько важной показалась им информация.

Федоров постучал карандашом по столу. Глянул исподлобья:

— На каком основании ты выдавал разрешения? Щепкин чем-то мотивировал свое желание иметь оружие?

Глебов повел взглядом на оперативника, по-прежнему невозмутимого, и позавидовал его спокойствию. У самого Глебова теперь уже долго не будет такого безмятежного состояния. Если никогда.

— Он ведь «вохровец», Иван Петрович, – как можно убедительней сказал Глебов, – а им положено иметь оружие. Лицензия у Щепкина была.

— «Вохровцам» разрешение выдается с четким предписанием, – Федоров возвысил голос, что не сулило отступнику ничего хорошего, – где черным по белому указано, что оружие разрешено иметь при себе только при несении охранной службы. Но не для поездок на разборки. И оружие это не может быть личным, а принадлежностью охранного предприятия. Заступил на пост – получи, оставил пост – сдай. Или ты не знал этого?

Глебов затравленно перился взглядом в стол, не в силах глянуть на генерала.

— Знал или нет?

— Знал…

Глебов провел рукой по взмокревшему лбу, свесил голову набок. Как провинившийся первоклассник. Глаза генерала сверкали гневом.

— Тогда почему выдавал разрешения? Почему вооружал преступников? Мало того, что за эти полтора года отдел развалил, так еще и с бандитами на одну дорожку встал. В твоем районе преступники чувствуют себя как у Христа за пазухой и дружбой с тобой на каждом перекрестке трубят. Думал, не заметим? Не узнаем? Мимо твоего предательства пройдем? Не надейся! За каждый свой шаг ответишь. И не приведи господь, если за твоими делишками обнаружатся кровавые следы. Не приведи господь!