Книга Браконьерщина, страница 58 – Игорь Кожухов

Но наступившая демократия – эта сладкая девка, с которой всё можно, – очень быстро запудрила мозги и развязала руки. Пока мы этого не видели, но, словно заговорённые, стремились к пресловутой свободе всего и от всех, ещё не понимая, в какую яму добровольно падаем.

Стали появляться целые группы праздных людей, которые, по нашим понятиям, вроде как бы ничего и не делали, но были всегда с деньгами, а, следовательно, на высоте. По островам организовалось много стоянок, где люди просто отдыхали, беззаботно прожигая жизнь с весны до осени.

Нам они не мешали и даже, наоборот, часто обращаясь за помощью или какими-то услугами, приносили дополнительный, довольно ощутимый доход.

Постепенно эти знакомства перерастут в дружбу, иногда в другие, более серьёзные, отношения. Но это впереди, теперь же всё только начиналось…

Татарин с женой приехали в середине августа прямо к нам на остров на незнакомой лодке с двумя мужиками. Уже почти здоровый Олег кинулся к тёте Люсе и, захлёбываясь слезами, стал бормотать о всём пережитом. Сам прошёл мимо, не взглянув на родственника, и обратился сразу ко мне.

— Я всё знаю, Кирилл. Где батя твой рассказал, где ещё кто. После придёшь ко мне, обтолкуем ситуацию. Нужно понять, что происходит…

Мужики оказались офицерами, дембельнувшимися из Афгана. Что постарше, седовласый с посечённым лицом – капитан, помоложе, тёмный, но также почти седой, в полевой старой, но аккуратной форме – с майорскими звёздочками. Я поздоровался со всеми за руку.

— Олега не гноби. Если бы не напился, его бы просто убили. Так что он не виноват, только очень тебя боится. Мы завтра придём после обеда с Макаром, посидим, конечно, поговорим…

Вечером в деревне узнал, что у Латка умерла мать и, сдав рыбу, пошёл к нему. Латок сидел посреди ограды на крышке погреба, замещающей ему и лавку, и стол, с банкой браги и нащипанными коротенькими перьями свежего лука, сохнущими на крышке.

— Вот и всё, Киря, бабка моя осела. Как была на пятнадцать лет моложе бати, так пятнадцать и провдовствовала… Догнала его в возрасте и всё, не позволил больше. Как он в семьдесят, так и она четыре дня назад рождение справила. И вот… Захожу, сидит в кухне на порожке, голову прислонила к косяку, на коленях травка свежая гусятам нарвана. И улыбается… только глаза закрыты. Тронул, а плечо твёрдое. Выстыло уже, видать, с самого солнца сидела… Я-то со вчера в бане ночевал, выпимши был, чтобы не ругалась, на полку́ прилёг, вот как…

В анатомку женщину не возили, и через день мы похоронили её в тяжеленном гробу, сделанном Вакулой с дядей Саней. На жалобу могильщиков по поводу тяжести гроба Юркин отец, не стесняясь, ругался.

— Сухого лесу нет на пилораме. Раньше у любого прораба на стройке запас был, на всякий случай. Теперь – хорошо что сырого дали три доски. Сами окромили и строгали. Начальство только о сейчас думает, и потому, что возможно будет завтра, никому не интересно даже предполагать.

На поминки я не пошёл. Вокруг происходило столько интересного, что останавливаться и грустить даже на час не хотелось. К тому же ежедневный обязательный процесс сдачи рыбы и получения денег полностью поработил. Одно – гораздо хуже – двухдневный перерыв вызывал в душе неуправляемый и неконтролируемый процесс обиды, похожий на настоящую потерю денег. Вот их нет, но они могли же быть, если бы… В это «если бы» вкладывалось всё или почти всё, за малым исключением. К тому же стоило небольшое время не работать на своём негласном, известном всем заинтересованным, месте, как там сразу появлялся новый рыбак. И уже после двух-трёх его поставок вчера твоя территория сегодня становилась чужой. Потом спорь, доказывай, что мотор сломался или у соседа сына три дня крестили. Причём вчера ещё хорошие знакомые, запросто сегодня могли наглухо поругаться, с возможным боданием, где, как следствие, травмы и долгосрочные обиды…