Онлайн книга «Браконьерщина»
|
Я, слушая внимательно, даже растерялся такому переходу, но, ничего не понимая, смотрел словно в театре. Рыбак достал из кормы пол-литровую банку и, бросив в неё клеща, сразу же снял куртку и рубаху. — Киря, собери, что заметишь, я спереди сто пятого снял, а со спины-то глаз нету и руками не достаю! Что я увидел, теперь просто испугало: у Татарина на лопатках, между и по позвоночнику висели клещи величиной с багрово-синие виноградины, каждую секунду готовые отвалить безобразно раздутые тела от худого дяди Володиного! — Как их снимать, нужно как-то скручивать, чтобы зубы в коже не остались? — Какой на хер крутить, рви так. Я полбанки надёргал, что теперь аккуратничать, рви – и в кучу! Я, надев перчатку, стал отрывать насекомых торопливо, разрывая грязную Татарскую кожу до мяса, серьёзно боясь, что мужик останется без крови, и бросал их в уже почти полную банку. От берега к нам шли люди, и, заметив их, Татарин попросил: — Ты, про что я говорил, молчи, прошу. Потом тебе дорасскажу, когда ушей чужих не будет. С подошедшими мужиками мы заставили Татарина раздеться догола, и все вместе сняли с него ещё десять штук, забившихся в самые потайные места! Пришедший со всеми Латок желчно пугал измученного «терпилу». — Ты буквой «Г» гнись и булки шибче раздвигай, это у них самое любимое место для приёма пищи! Если какому фартануло, тот, не побрезгуя, к тебе в кишку через этот самый проход залезет… А там уже, в тепле, будет жить до старости, сося твою дурную заспиртованную кровь! И выползать оттуда не захочет по причине возможности постоянно, не суетясь, ею похмеляться… Крутящийся на брошенной под ноги куртке голый мужик упорно не хотел той буквой сгибаться, тем более раздвигать проход! Мы, прогнав развеселившегося Лёху, поливали оперированного остатками спирта из бутылки, на что он криком кричал от боли и обиды. — Оставьте на глоток, мужики. Мне же больно до слёз, поимейте понятие, волки… Татарина, выпившего почти полстакана немного разведённого спирта, мы проводили в город, как обычно, задобрив водилу рыбой. В автобусе, задвинутый в самую глубь крайних сидений, он держал меня за рукав и свистел угарным шёпотом в лицо… — Кирилл, помоги! Вишь, всё против меня опять… Короче, Петя тот, гнилуха, по льду подался в сторону кордона. Он же не знает, клоун, что там дальше лёд только что видим, а ходить-то по нему нельзя… Я сразу услышал в словах Татарина обречённость для взбунтовавшегося подельника. — Почему ты о нём в прошедшем, Татарин? Если видел что, сразу скажи, мне проще будет. — Не видел, истинный Бог, не видел! Уже темнялось совсем, да от костра он ушёл в темноту. Я ещё крикнул, мол вернись, гнида, прощу… Потом подождал немного да улёгся возле костра – спирт разморил. А утром – клещи, одежда шевелится, я и забыл всё. Пока снимал их, где видел, пока лодку в одного надрывался тянул, пока движок завёл, шёл еле-еле, как ледокол, вот и всё… Он опустил рукав и, будто прощаясь навсегда, добавил: — Олежку, козла этого хромого, не брось. Я этих зверей в больничку сдам, пускай проверят. Хотя полтораста штук…кому надо? Так что, если не приду, рыбы там ещё миллионов на двести по ямам, только солёной! А если скоптить? Он, по-моему, первый раз в жизни заплакал и, сжавшись в пружину, безнадёжно повторил: |