Книга Ожоги, страница 138 – Сара Парецки

Двери открылись и закрылись почти бесшумно. Небольшой вестибюль с вешалками для пальто и зонтиков, за ним большой холл, пол устлан сиренью. На стенах, обшитых деревянными панелями, несколько гравюр религиозного содержания, призванных создать атмосферу викторианской скорби. Я поймала себя на том, что иду на цыпочках, хотя на этом ковре из цветов шаги и так были не слышны. Меня никто не встретил — по-видимому, не слышали, как я вошла.

На стеклянной двери висела табличка; на ней было написано, что прощание с телом Риты Доннели в часовне С. Справа от холла был целый ряд помещений. Я пошла туда, где виднелся свет. Там, у двери, на складских стульях сидели несколько женщин и тихо разговаривали. У дальней стены стоял открытый гроб.

Женщины мельком взглянули на меня и вернулись к прерванному разговору. Я узнала дочерей миссис Доннели по фотографии, которую взяла у Селигмана. Только не знала, которая из них Шеннон, а которая Стар.

Из дальнего угла материализовался человек в черном:

— Вы к Доннели, мисс?

Я кивнула, и он провел меня к гробу. Риту Доннели обрядили в белое платье с очень изящным рисунком — в голубых и зеленых тонах. И загримирована она была так же тщательно, как тогда, когда мы с ней разговаривали. Мне всегда казалось, что процесс одевания покойников, от лифчика до колготок, ущемляет их достоинство. Вот и сейчас загримированная Рита Доннели напоминала фарфоровую куклу, выставленную напоказ.

Я покачала головой; человек в черном понял это как знак почтения к усопшей. Он был маленький и плотный; вначале мне показалось, что ему никак не меньше пятидесяти, но теперь я разглядела, что он едва ли не моложе меня. Он провел меня в другой конец комнаты и попросил расписаться в книге для посетителей. По этому случаю одна из дочерей миссис Доннели оторвалась от беседы и подошла пожать мне руку.

— Вы знали маму? — тихо спросила она — ее носовое произношение безошибочно выдавало обитательницу чикагских предместий.

— Больше по работе. Она много говорила о вас и вашей сестре. Она гордилась вами обеими. Конечно, я знаю и Барбару Фельдман.

— Да-да, дочь дяди Сола. — Ее глаза, слегка навыкате, как у матери, смотрели на меня с возрастающим интересом. — Ну, она намного старше нас, мы никогда вместе не играли. Мы лучше знали Конни.

Ее сестра, видя, что разговор затягивается, присоединилась к нам. Даже сейчас я не могла определить, кто из них старше. В тридцать лет год или два разницы, даже три года практически незаметны.

Я протянула руку:

— Ви. Ай. Варшавски. Я знала вашу маму по работе.

Она пожала мою руку, но не представилась. Вот эти молодые — всегда так.

— Стар, — сказала сестра, — она и дядю Сола знает.

Ну, слава Богу, проблема решена, теперь я знаю, кто есть кто. Оказывается, я говорила со старшей.

— Я знаю, ваша мать надеялась, что со временем вы войдете в дело Селигмана. Что вы об этом думаете теперь, когда ее не стало?

Я хотела сказать «когда она умерла», но вспомнила, что большинство людей не любят слова «мертвый».

Взгляд, которым они обменялись, можно было бы назвать удивленным и одновременно заговорщицким.

— Дядя Сол всегда очень хорошо к нам относился, — сказала Шеннон, — но по теперешним временам у него не слишком-то большое дело. Мама оставалась у него лишь из чувства привязанности. Там и для нее одной-то работы не хватало.