Книга Разящие огни грехов, страница 31 – Гера Фотич

Когда зелёная изгибающаяся гусеница поезда скрылась за поворотом, Фома почувствовал, как что-то тёплое и дорогое, трепещущее внутри, покинуло его тело, и взамен образовалась черная гулкая пустота, с которой ему придётся жить дальше.

Горячая удушливая волна сжала горло, в глазах защипало, и он, не в силах сдерживаться, расплакался, по-детски тоненько скуля и хлюпая носом, стоя посреди пустого перрона.

Немного успокоившись, он вытер рукавом глаза. Подумал, что Алексей тоже ощутил ту же тоску и может быть ещё решит вернуться. Ведь он добровольно поехал на войну.

Фома сел на лавочку и стал с грустью смотреть, как незнакомые люди молчаливо взбираются по бетонной лестнице на платформу в ожидании следующих поездов.

Через некоторое время пришла электричка с другой стороны, и граждане вышли, перрон снова опустел. Затем прибыл пассажирский. Так было несколько раз, и ему очень хотелось увидеть среди приезжающих знакомое бледное лицо Лёшика в нелепых грубых очках. Но слышался только хриплый голос: «Осторожно, двери закрываются…»

Вскоре поняв, что больше ничего не произойдет, Фома направился домой.

Следуя по протоптанной дорожке и подходя к деревне, он неожиданно увидел идущего навстречу отчима Гордея.

Тот как обычно был навеселе. Держал в единственной руке сломанную ветку и точно всадник саблей стегал растущий по краям тропинки борщевик, срезая его наповал. Увидев мальчика, он очень обрадовался нечаянной встрече, остановился и выбросил своё орудие в сторону:

— Привет, сынок! – радостно произнёс он, улыбнулся загорелым обветренным лицом и протянул красную ладонь. – Помнишь меня?

— Помню, – насторожился Фома, неуверенно пожал мужскую руку, – вы Анатолий. Почему вы меня «сынком» называете?

Отчим Гордея осклабился:

— А что, не нравится?

— У вас есть кого сынком называть, – отрезал Фома.

Мужчина погрустнел, в глазах отразилось болезненное сожаление:

— Ты прав, Фома, это я так… – неожиданно взбодрился. – А ты знаешь, моего дедушку тоже Фома звали. Я с ним жил в детстве, пока он не умер, и меня тогда в детский дом отдали. Хороший был дед, я его любил. – Глаза мужчины неожиданно повлажнели.

— Зачем вы мне это рассказываете? – грубо поинтересовался Фома, пытаясь прекратить общение. – Мне домой надо.

Анатолий пожал плечами:

— Просто имя родное, хорошим людям достаётся… – Спохватился: – Я тебе удочку купил телескопическую… и Гордею! Он их настраивает, на рыбалку готовится.

— Спасибо, но я не просил. – Фома развернулся, чтобы уйти.

— Подожди, – за плечо остановил его Толик, посмотрел по сторонам, приглушил голос до таинственности: – Хочешь, поплывём на озеро рыбу глушить тротилом! У меня есть!

— Это запрещено, – хмуро отозвался Фома, повёл плечом, сбрасывая руку. – До свидания, Анатолий.

Лицо мужчины разочарованно погрустнело:

— А ты чего в такую рань по лесу ходишь? Не спится?

— Я дядю провожал. Он добровольцем на фронт поехал.

— Добровольцем? – удивился Анатолий, пожал плечами, – денег хочет заработать?

Фома покрутил головой:

— Нет, деньги ему не нужны, у него они есть. Просто он хочет, чтобы им отец гордился. Дед мой.

— А дед что? – удивился мужчина.

Фома пожал плечами:

— Что дед? Похоже, что гордится, раз всем рассказывает и тосты говорит про победу.

— Я бы на месте твоего деда зажал бы голову сына между ног и отходил ремнём, чтобы ума у него прибавилось! Чем здесь гордиться, если сына на смерть посылаешь? Он что, военный?