Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 160 – Анатолий Салуцкий

Впрочем, передряг как таковых не было. Была долгая, нудная, тягучая мысль о том, что всё идёт совсем-совсем не так, как он чаял, что его ставка на прорабов перестройки бита. Дело даже не в экономической катастрофе, угрожающей стране, это огромная общая беда, которую Дмитрию не избыть. Но он, в отличие от Ульяны, которая пахала на перестроечную гвардию, однако изначально знала ей цену, «продал душу» нечестивцам, громко голосившим о демократии. Он не умел двоиться, не умел делать одно, а думать другое, и вот результат – разочарование в жизни, в бывших друзьях, в самом себе. Тоска пала на сердце. Да-а, если бы не Уля, если бы не прочный семейный тыл, дело было бы совсем швах.

Тяжёлые мысли о своей неактуальности тяготили. Уже несколько лет он страдал «аглицким сплином» и хорошо помнил день, когда что-то в его душе словно оборвалось и наступила эта неотступная мерзкая вялость, убивающая радость бытия. Жизнь на задворках. Полный тухляк. Клиника. Вроде бы дверь в будущее распахнута, шагай. Да окно в прошлое не закрыто. Вот он и торчит на сквозняке, от которого и простыть раз плюнуть, да и воспаление лёгких схватить немудрено. Как шутила Уля, чердак у него запылился. Услышал:

— Что-то ты невесел, нос повесил.

Кисло улыбнулся:

— Тяготят воспоминания.

— Ну-ка…

— Это, отец, песня долгая. Но если о том, на чём меня поймал твой вопрос, то, сдаётся, и тебе будет любопытно. Могу поведать.

Откинулся в гостевом кресле, положил ногу на ногу.

— Ты помнишь эпопею со съездами народных депутатов. Уж такая кутерьма была, что ни продохнуть, минуты свободной не было.

— Ну, положим, ты, насколько я потом понял, ещё кое для чего время находил, – подколол Кондрат.

На этот раз Дмитрий улыбался широко.

— Кабы тогда время не нашёл, не знаю, что со мной ныне было бы. От разочарований только семейный уют и спасает… Так вот, в той кутерьме вокруг нас крутилось много журналистов, с одним из них, Перегудиным Вячеславом, я потом не раз пересекался – среда-то общая. После краха СССР он работал в «Общей газете» у Егора Яковлева. А как-то встретил его в Доме кино, на презентации книги другого, главного Яковлева, и вижу, Перегудин смурной, злой, глаза погасшие, не поздоровался, а что-то буркнул. Я его за рукав: «Ты чего?» Тут его и прорвало. Рассказал, что на «Общую газету» Егору отвалили сверху денег немерено, а он её на себя зарегистрировал. И недавно продал за миллионы. Ну, об этом писали, я это знал. Но подробности, подробности, отец, ты же знаешь, дьявол в деталях. А детали сумасшедшие. Оказывается, Егор деньги положил в карман, до журналистов ему и дела нет. Да и новому хозяину они не нужны, он газету вот-вот закроет, видать, покупка была с фокусом. Перегудин жаловался: «На улице я. На подножном корме. В потолок не плюю, язык на плече, а всё равно фуфлыжничать приходится. Как жить, не знаю». Вот тебе, отец, и Егор Яковлев, светоч демократии. С каким блеском начинал и как паскудно закончил. Кладбищенская жуть.

— И ты в нём разочарован? – усмехнулся Кондрат.

— Не в нём, в себе! Я же на них по совести вкалывал, от души. Хотя Уля предупреждала, она с ними демократическое танго из нужды танцевала, но им не доверяла, говорила, в любой момент на ногу наступят, публика ненадёжная. А сейчас мои душевные раны врачует. – Вдруг снова улыбнулся. – А я помню, как ты, не зная, рисовал её облик, мол, вдоволь повидал таких охотниц за чужими мужьями, не пара она тебе. Я тебя слушал и дивился: всё верно отец говорит, и фигуристая, и боевая раскраска, и модница, и говорунья, и подать себя умеет. – Рассмеялся. – И прикидывал: надо же, внешние приметы полностью сходятся, можно брать!