Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 203 – Анатолий Салуцкий

— Кондрат Егорович, Алёна в смысле умственных размышлений та ещё штучка. О-о, она умеет! Сразу осадила нового знакомого. Говорит: «Инте-ересно… Но я не поняла, как Васе удалось выяснить причину, по которой они разминулись? Он же беличью шубку больше не видел». – Варя рассмеялась. – Ухажёр был сражён.

Трофимыч, и верно, поразился:

— Ну ты даёшь! Самое главное ухватила. В том-то и дело, что суть мне ясна, а уложить её в рассказ не получается. До сих пор периодически к нему возвращаюсь.

Алёна улыбнулась:

— И что же продиктовали с небес твоему герою? Может быть, свыше его бережно уберегли от несчастной, а то и трагической любви? А тебя вот не уберегли.

Трофимыч на миг остолбенел, потом восторженно воскликнул:

— Да вот же он, финал рассказа! Алёна, ты гений! Да, конечно, надо набросать кучу забавных и серьёзных вариантов, а потом пойти на глубину в теме о божественном промысле.

Варя, обычно сдержанная, неожиданно для Кедрова раскрылась, говорила с улыбкой, с короткими смешками, даже слегка жестикулировала. А Кедров ухватывал из её слов главное: Алёна после стадии чашечек кофе и подарочных букетиков продвинулась дальше и перебралась на Каширское шоссе, но при этом доверительно и откровенно делится с матерью своим житьём-бытьём. Это означало, что в семье Матвея полный порядок.

Под конец спросил:

— А вы этого… Трофимыча видели?

— Кондрат Егорович, сколько ни звали, не показывает. Я говорю: «Он у тебя что, кривой? Косой? Или росточком не вышел? Чего прячешь?» А она посмеивается, говорит, ещё не время. Но мне вот что по душе, Кондрат Егорович. Чувствуется, они оба знают, почём копеечка; Алёна экскурсантов водит в два раза чаще, укладку с кудряшками сама крутит, по салонам не ходит. Матвей говорит: давай подсобим. А я противлюсь, пускай сама выплывает, так оно надёжнее будет. Чтобы не осталась потом на развалинах воздушных замков. Внешне-то она в порядке, ваша, кедровская порода, одевается вроде бы просто, да с изюминкой: монохром любит – белый верх, чёрный низ. Что говорить, дизайнер! Я со стороны смотрю – на душе тепло… Конечно, нам не хочется, чтобы она, как ныне говорят, монетезировала свою внешность, но уж как получится, мы бессильны, пожнём, что вырастили… И знаете, что ещё скажу, Кондрат Егорович? Насколько она им увлечена, не ведаю, но впечатление, что через него она стала неравнодушна к литературным занятиям. Впрямую не говорит, но косвенно это проскакивает.

Вечером, после непривычно долгого общения с Варей, Кедров бродил по арбатским переулкам. Подумать было о чём. Страна детей слишком сильно отличается от страны отцов, внучатое племя живёт в своём времени, у него свои барыши и убытки, свои табу, оно ищет свои пути в незнакомой Кондрату жизни, и ему надо определиться по части их «выкрутасов», которые полвека назад он счёл бы дурными. Этот вопрос затрагивал болевую точку сознания, беспокоившую после жестокой контузии 91-го, когда он болтался между цугцвангом и цугундером. Поначалу горько отчаявшись, он с годами понял, что Родина, за которую сражался на фронтах, не потеряна, Советы умерли, а Россия осталась. Однако эпоха складывается так, что теперь она снова бьётся за своё будущее. И в томительные часы старческой бессонницы Кондрат мучительно раздваивался: то мечтательно надеялся на будущее, то, наоборот, его страшился. Но теперь, увлёкшись идеей фикс, он по-солдатски взбодрился, в нём пробудился угасший было бойцовский дух, и неожиданный поворот с внучкой стал не проблемой, а вызовом, на который предстояло достойно ответить. Что ж, не привыкать, из мелкой посуды он никогда не пил.