Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 215 – Анатолий Салуцкий

— Погоди, дослушай. В детали вдаваться не буду, действуй по ситуации, я лишь линию подсказал. И сам подключусь, у меня свои рычаги влияния, знаю, на какие мозоли наступить. – Обратился к Трофимычу. – Понимаете, у нас семья не стандартная, сын один, а невесток две, одна другой краше, их и замиряю. С мужиками проще, женщины – они норовистее…

Зинаида, роль которой была расписана заранее, уловила сигнальную мимику мужа и вдруг всполошилась по поводу давно остывшего чая, перевела стрелки на бытовые неурядицы: горячую воду отключили, кипяток в дефиците, словно на железной дороге, когда в 41-м теплушками эвакуировалась из Москвы.

Алёна поняла, что визит к деду – как оказалось, деловой! – подходит к концу.

— Ну, мы будем собираться. Думала, минут на пятнадцать заглянем, а сидим полтора часа. Встаём, Трофимыч?

— Подожди, Кондрат Егорович обещал рассказать кое-что о писателях. Он, оказывается, был близко знаком с Георгием Марковым, а ты об этом помалкивала.

— Кто такой Георгий Марков?

— О Господи, Кондрат Егорович, вы слышали?

Кондрат так погрузился в остросюжетный семейный триллер, что забыл о своём обещании. Но, в отличие от выдумки о писательском будущем Алёны, мысли Маркова о смене литературных поколений – не вымысел, более того, жизнь показала, что его суждения оказались пророческими… Тот разговор, после рокового для Маркова съезда, вообще был особым. Два земляка, два солдата – Марков тоже воевал, – два бойца идейного фронта, вышвырнутые перестройкой в никуда, были предельно откровенны. Такое всегда на острие памяти, а потому Кедров мгновенно переключился на прежнюю тему.

— Хорошо, что вспомнили, я за семейными заботами мог и упустить обещанное, а это не в моих правилах… Понимаете, Трофимыч, разговор шёл на финише перестройки. В те лукавые дни уж какая в предбаннике новой президентской власти была толчея! Но у нас с Марковым – полная ясность относительно Горбачёва. Мы шнобель по ветру не держали, а пытались заглянуть в завтрашний день. Темы жевали в основном политические, но Мокеича, отодвинутого от дел, тяжелобольного, тревожили писательские проблемы… Скажите, Трофимыч, как вы представляете себе смену писательских поколений?

Растрепал шевелюру одной рукой, потом другой.

— Как в любом деле. Кто-то уходит, на пенсию иль в мир иной, но место пусто не бывает… Я вычитал у социологов, разрыв между поколениями составляет 27 лет.

— Да-а… Ну, по части социологии ничего сказать не могу, а вот про вас, литераторов, Марков меня научил. У вас, уважаемый, всё иначе… Впрочем, сначала присказка, чтобы суть дела схватили. С инженерами человеческих душ после войны был дефицит – одни погибли на фронтах, других накрыло репрессиями 30-х. И на выжженное писательское поле вышли фронтовики со своей горячей темой. Про лейтенантскую прозу, к счастью, не забыли, часто о ней говорят. – Трофимыч кивнул головой. – Они без конкуренции стали первачами послевоенной литературы. Но в 60-х к сорокалетнему рубежу подошло следующее писательское поколение. По Маркову, – а уж он-то знал, что говорил, – писатель, набрав жизненный опыт, созревает именно к сорока. Вам, Трофимыч, сколько? Уже созрели?

— Куда ему! – колокольчиком хохотнула Алёна. – Ещё жить и жить.

— Не перебивай, я жду, когда Кондрат Егорович после присказки сказку изложит.