Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 227 – Анатолий Салуцкий

А она и вправду придумала. В назначенный день вызвала в Батурино Рому.

Роме было двадцать, он учился на втором курсе и в тот год впервые не баловал маму побывками на даче. Посчитал себя достаточно взрослым, чтобы не горбатиться на садово-подсобных работах в Батурино, к чему сызмальства его приучили, и предпочитал тусоваться в Москве. С Дмитрием отношения были родительские, они прекрасно обустроили скудный мужской быт летних месяцев, удобно распределив обязанности: отчим финансировал, а пасынок бегал в магазин, готовил завтраки, мыл посуду, пылесосил и выбрасывал мусор, терпеливо дожидаясь выходных дней, когда Дмитрий убывал в Батурино.

Ослушаться строгого приказа мамы Рома не мог, и они вместе поехали к метро «Новослободская», чтобы захватить Алёну.

Но здесь Дмитрия ждала неожиданность: открыв переднюю дверь «Жигулей», ещё не сев в машину, дочь предупредила:

— Пап, я не одна, это мой бойфренд, – показала рукой на стоявшего рядом кучерявого мужчину. И заметив на заднем сидении Рому, испуганно спросила: – А это кто?

— Садитесь быстрее, здесь стоянка запрещена. – И на ближайшем «длинном» светофоре у Лесной улицы воскликнул: – День сюрпризов! Ты мне сюрприз, а я тебе. Знакомься, Роман, твой сводный брат. А теперь нас знакомь со своим бойфрендом.

Поездочка получилась весёлая.

Быстро, без стеснений перезнакомившись, пассажиры забыли о великовозратном водителе, с которым этой компании и говорить-то было не о чем, и принялись болтать о своём. Курчавый бойфренд, назвавшийся Трофимычем, как выяснилось, бывший врач с клиническим стажем, речисто наставлял студента Ромку, чтобы он не вешал на уши макаронные изделия по части будущего трудоустройства, и разобъяснил ему, как надо вострить лыжи, защитив диплом. Затем Алёна решила поведать новоявленному сводному брату о своем богатом внутреннем мире и затеяла перепалку с Трофимычем относительно литературной тусовки, которая, по её наблюдениям, гадюшник, требующий дезинфекции нравов. По этой теме солировал всезнающий Трофимыч, объяснивший, что да, настал упадок словесности, однако причины в книжном рынке, где любая дурь идёт на ура – издатели, чьи жёны ходят в дольчах-габанах, рекламируют сочинялово-брехалово, то бишь плоды слабоумия, которые варганят на клавах в четыре руки наскоро и неряшливо. Творческая богема после погрома истории крапает компромат на былую эпоху – известно, отрицать легче, нежели осмыслять! – твердит, что мир лежит во зле, и остервенело спорит, как писать – «давеча» или «надысь». Враждуют, словно любители окрошки: одни гурманы готовят её на кефире, а другие – на квасе. Новый авангард выродился в дешёвенькое каламбурное вольнодумство – это Достоевский! – в матерщину да отсутствие знаков препинания. Идолы и жупелы, а больше ничего нет. Смехи и грехи! Шолом по самый алейхум! А вообще, лёгкого путя́ в литературе не ищут.

Дмитрий с интересом слушал этот забавный трёп и думал о том, как разительно поколение детей, выросшее в новой стране, отличается от советских родителей. Между Дмитрием и отцом такого разрыва не было, они прекрасно понимали друг друга. А в эту пустую болтовню он не может и словечка вставить, он для них посторонний.

Между тем Трофимыч, которого в разговоре Алёна величала писателем, войдя в раж, начал задевать колкие темы.