Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 225 – Анатолий Салуцкий

По заросшим травой останкам бывшей бетонки прогулочным шагом двинулся к развалюхам. В кармане дрогнул смартфон, эсэмэска от Воструна сообщала, что деньги на счёт пришли и в Подольске завтра начнут демонтаж. Этот толстяк, склонный к пережору и страдающий сквернословием, эта фастфудная задница своё дело знала, нашёл-таки покупателя на устаревшую оснастку. Что ж, добрая весть. «Поднимаясь ввысь, с воздушного шара сбрасывают всё лишнее», – подумал Розальев.

Осмотрев развалины фермы, пришёл к выводу, что один коровник пустит под дело, а во втором можно разместить обеспечительные службы и бытовки, без которых – он это твёрдо знал – никак не обойтись. Что ж, у каждого под ногтями своя грязь: из-за них могут взнуздать солидным штрафом, а то и санкции наложат, людям не положено бытовать на производстве, да и готовить там будут не фуа-гра, а шаурму. И надзорную инспекцию не пошлёшь лесом, полем или водной гладью… В отличие от верблюда, Розальев видел свой неприглядный горб, портивший благостную картину. Но что делать, се ля ви, ему не впервой что-то кумекать в таких случаях – затруднительных, однако не безвыходных. Впрочем, перво-наперво надо определиться с размером кредита. Большой-то кредит дают под низкий процент, а маленький – под высокий, вот и думай…

Возвращаясь к машине, прикидывал, сколько бетонных плит понадобится для обновления трёхсотметрового тупичка. Надо учесть и зимнюю снежную заметуху, которая в чистом поле громоздит непроезжие сугробы. И уже подходя к деревне, глядя на неё со стороны, обратил внимание на крайний у околицы дом. Вернее, взгляд зацепился не за сам дом, старый, одноэтажный, обшарпанный, а за то, что возвышалось за ним, – причудливо изогнутую крышу большого строения. С околицы свернул в улицу, и его глазам предстал нарядный, богато разукрашенный особняк. Ну пряник! Глухой железный забор закрывал первый этаж, но второй, с двумя мансардами, был виден хорошо: торец одной был ярко-жёлтого цвета, второй – затейливо разрисован ярко-красными разводами; на них празднично смотрелись синий и белый оконные наличники.

Розальев с удивлением рассматривал красочное чудо, выглядевшее помпезным на фоне деревенской серости, но вдруг щёлкнул замок калитки, и из неё шагнул… Лев Толстой, словно сошедший со знаменитой фотографии, – с окладистой бородой, в подпоясанной толстовке.

— Я видел, вы смотрели старый коровник, – без приветствия обратился он к Розальеву. – Землица муниципальная, и её пустили в продажу. На той неделе один приезжал, да сказал, что корчевать эти коровьи бараки дороговато выйдет.

Марат, слегка растерявшись, буркнул:

— Сносить коровники не буду.

Толстой разгладил бороду, недоверчиво покачал головой.

— Неужто у нас снова стадо появится?

Не желая продолжать тему, Розальев вспомнил старую разговорную хитрость и ответил вопросом на вопрос:

— А терем у вас красивый, расписной. Богато живёте! Сами проектировали?

Лев Толстой опять разгладил бороду, махнул рукой в сторону околицы, усмехнулся:

— Вона мой терем, в нём жизнь сутулая. Надо бы крышу наладить, да в вёдро она не течёт, а в дождь какая работа?.. Здеся-то я сторож. – И, видимо, зная по прежнему опыту, каким будет следующий вопрос, пояснил: – Амуниция моя от хозяев, они наряжают и велят бороду гладить. Но за бороду доплачивают.