Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 222 – Анатолий Салуцкий

Вспомнив об этих коррупционных сделках советского времени, Арсений улыбнулся. Настроение и вовсе пошло вверх.

Братья не обнимались и даже не ручкались, но вели себя так, словно общались на прошлой неделе, а не лет десять назад. Терентий, осмотрев стол, слегка поморщился и сразу вошёл в роль хозяина:

— Здесь пьют только из мелкой посуды. Помню, читал мемуары Михалкова, как Сталин в Большом театре принимал гимн СССР и устроил по этому поводу ужин. Михалков три размерные рюмки коньяка хватанул, а Сталин говорит: «Товарищ Михалков, много нэ пейте, с вами будет нэ интэресно разговаривать».

Про «СССР» он упомянул случайно, не по делу, но, видимо, не зная, о чём говорить, за него зацепился:

— Смотри, какие разносолы привёз! Балык, сёмгу, забавы кондитерские… Видать, после вонючей советской столовки отъедаешься. СССР только на дефиците держался, в сельпо пусто – кубы маргарина и комбижира да трёхлитровые банки воды подслащённой, её берёзовым соком звали. Ну, морская капуста в консервах. А в городе, чтоб синюю куру достать, с пяти утра очередь ждала, когда выбросят. Суповые наборы – корм собачий – деликатесом считались. Кругом лютый дефицит, ничто не купишь, смысл существования в том, чтобы жратву достать. Только пыжиковые шапки да казнокрады жировали. Ещё криминал, который им отстёгивал.

Первой не выдержала мать:

— Да ладно тебе, нормально жили, чего собачишься?

— Ты, мать, не скрипи. Пусть он скажет.

Арсений в душе удивился. Надо же, только что вспоминал, как Шапиро доставал колёса для «Жигулей»!.. Но спор был мелким, и он предпочёл отмолчаться. Поиграл бровями, прищурился, лениво ответил:

— Ты ни о чём, кроме колбасы, не мыслишь. Скучно.

— Потребительский дефицит в расчёт не берёшь! – вцепился Терентий. – Не схватываешь, что он в основе, что от него шла вся советская идиотия, что из-за него всё было перевёрнуто: Швондер с Шариковым гляделись нормальными гражданами, а профессор Преображенский – негодяем и выродком. Семьдесят лет, пока верховодила партийная шайка, были периодом смуты. Полстраны – этапники, полстраны – конвойные. Э-эх, Русь, три копейки стоил гусь! Советчина нашу историю наизнанку вывернула.

На одном выдохе выплеснув дежурный антисоветский набор проклятий, Терентий обмяк, без тоста опрокинул мерзавчик водки и занялся закуской. Арсению показалось, что он даже не ждёт ответа, что главное для него – сказануть, выплюнуть горечь, скопившуюся в душе за годы таёжного затворничества, – детство-то и юность у него не горестные.

Наверное, для матери такие речи были привычными. Но выслушивать их при Арсении было обидно, и она снова осадила:

— Ты что, у нас недокормышем был? Или тебя на конюшне пороли?.. Когда из своей Тафаларии прибыл, думала, за ум взялся. Да, видать, мне помстилось. В Ленинград съездил, и словно кислых дрожжей тебе натолкали, на всё злом исходишь, отрицалой заделался.

Терентий, набив рот, не ответил, резко отмахнулся рукой, как от назойливой мухи.

Вступать в спор было бесполезно, даже глупо. Слепому не покажешь, глухому не расскажешь. В таких тупиковых перебранках ни логика, ни факты не срабатывают, дебаты сводятся к пустой брехаловке, к «слову против слова». Можно было просто отмолчаться, переведя разговор на дежурную тему бытовки или здоровья. Но отдавать последнее слово не хотелось. Арсений считал, что в негласном жизненном состязании взял верх, и вот он, удачный случай «поставить» себя. Надо поднять разговор на октаву, нет, на три октавы выше.