Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 219 – Анатолий Салуцкий

— У него карьера пошла ещё при советах. Скромненько начал в ВЦСПС, и вдруг в 80-м его шлют в Париж, в ЮНЕСКО. На пять лет! Ты представляешь, что значило при советах на пять лет угодить в Париж?! Я думал, его туда КГБ депортировал, они такие крыши ой как любили. Но нет, он вроде бы чистый. Значит, чья-то о-очень мохнатая рука. А сейчас Игорь Юрьич на глазах растёт в государственного деятеля. Ну, посуди, опыт огромный – в 90-х был главой Международного страхового комитета, в таком котле варился, что теперь сам хоть суп, хоть кашу из топора сварит – что закажут.

Весь обед Ванходло по поводу и без повода возвращался к восхвалениям Юргенса, набивая себе цену, не скрывая, что намерен сделать в его шлейфе, чем чёрт не шутит, политическую карьеру, ибо с помощью Игоря Юрьича получил пропуск в «супермаркет возможностей» – выбор потрясающий. Перед расставанием заказал по пятьдесят «Белуги» и предложил брудершафт, намекая, что к будущим великим делам сможет подключить и Арсения. Держись рядом!

Расплачивался сам – Арсению вмешиваться не позволил, – и не кредиткой, а наличными, достав из кошелька пятитысячные. Хохотнул:

— Чем беднее страна, тем крупнее у неё купюры.

Меланин слушал с интересом, стопку опрокинул не без удовольствия, однако в голову услышанное не брал: страховой бизнес устраивал его сполна, в иных деловых мечтаниях он не нуждался. Вдобавок этот выдумщик склонен к фантазиям.

В тот момент Арсений не думал не гадал, как странно и непредсказуемо аукнется проходной, непримечательный обед в отеле «Метрополь».

На подъезде к Переславлю-Залесскому Арсений напрочь забыл о мимолётном свидании с Ванходло. Мысли были заняты встречей с Терентием.

В Батурино за крестьянским родом Василия Меланина издавна числилось странное прозвище «негабаритных». Они помнили себя со времён поземельной общины, народившейся после реформы 1861 года, когда землица, нарезанная по едокам, требовала слияния хозяйственных интересов. Наделы враздрай разбросали по округе, с весны до осени мотаясь с клина на клин, сто раз колёса дёгтем смазывали. Вдобавок самодержец навязал общине круговую поруку, вменив ей исполнять чужеродные обязанности, вплоть до порки и ссылки в Сибирь по приговору «мира». Через общину взыскивали выкупные платежи, недоимки, земские налоги, акцизные сборы на табак, соль, спички, сахар. И, тем не менее, крестьянин держался за общину, спасавшую от нищеты, при Столыпине на отруба здесь вышли единицы. А после революции, когда землю нарезали удобно и отменили царские повинности, община и вовсе расцвела. Деревня жила артельным духом, всюду возникали самостийные крестьянские сообщества и товарищества по обработке земли.

Подкосила их перелицовка в колхозы с жёсткими порядками, согнавшая домашних бурёнок в безликое стадо и ударившая по вековому общинному духу русского крестьянина.

Меланинские деды-прадеды по отцу-матери, впитавшие артельные навыки, при всех столбовых поворотах русской деревни выламывались из ходовых настроений, потому и считались негабаритными. Вечно жили по-своему. Но так получалось, что каждый раз они торили дорогу, на которую в итоге сворачивали батуринские однофамильцы. Деды стояли у истоков земельного товарищества, да и родительское поколение не подвело. В войну, когда отец воевал, мать стала первой в тверских пределах женщиной-бригадиром. После Победы её избрали председателем сельсовета, а отца, однорукого фронтовика, – колхозным парторгом. Простая, крестьянская, однако не рядовая была у них семья, потому и сыновей сызмальства готовили к большой жизни. Но на Терентии, считал Арсений, случился сбой. Терентий получился слишком негабаритным.