Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 243 – Анатолий Салуцкий

— Я вам умную вещь скажу, – проскрипел Карагач. – Теперь все чем-то недовольны. Одному на хлеб не хватает, другой не того цвета авто купил. Есть билет на балет, на трамвай билета нет.

Буцдарин был в своём репертуаре:

— Умом Россию не понять… А я бы Тютчева поправил. Чужим умом Россию не понять, это они в наши ворота не въезжают, а нашим-то с вами умишкам всё ясненько. И горе-то наше не от своего, а от чужого ума.

Затем разговор перекинулся на привычные темы. Снова судачили о реализме, авангарде, постмодернизме и таких глупостях, изобретённых специально для защиты диссертаций, как метамодернизм, о сатире на стенах сортиров. Пустословили по поводу нынешнего триумфа юрких посредственностей – писучая публика! – не понимающих сложностей современного мира. Ругали свору блогеров, коверкающих язык. Крыли кого-то из процветающих, кто устроил в своём опусе парад уродов, – «не литература, а пособие по психопатологии». Другого, который «болт с левой насечкой» и безумно бездумно, но упорото тащит в прозе про унылую пьянь. А ещё какого-то бизнесмена от литературы, «севшего» на Рублёвку-клубничку. И вообще, президент у нас по образованию юрист, и жизнь устроена по праву, а надо по правде. Азохнвей, и танки наши быстры!

Сергейцев, который понял, что «тут не здесь», ребята зубастые, сбавил тон и, «честно говоря», согласился, что ныне действительно много поточного чтива, а среди писателей немало мелкодушных мнимостей, которые едут на коротких мыслях, считая, что усердие всё превозмогает. Нам, литературознатцам, это известно. Однако есть, есть всё же в статусном слое настоящие мастера, а одного из них, именитого кумира читающей публики, можно аж самому Шолохову уподобить. Так и сказал, вернее, по мнению Алёны, сказанул.

Но тут снова влез Буцдарин:

— А ну-ка, кто в 2000 году получил букеровскую премию?

Разумеется, никто не помнил ни про двухтысячный, ни про следующие года. Кому дали «Большую книгу» в прошлом премиальном сезоне, только это и памятно.

— Выводы делайте сами, – пел свою арию Буцдарин. И обращаясь к Сергейцеву, с патетикой произнёс: – В вашем статусном слое дельцов полно, деятелей не видно! Они не на своём месте. Единственный, кто уж точно на своём месте, – эпохальный стихотворец Улюкаев.

Но Тобулец, видимо, имел виды на Сергейцева и между делом попросил его прочитать отрывок из своей повести, опубликованный в ЛГ. Пётр лениво, уклончиво отмахнулся:

— Ладно, гляну…

Непривычно долго помалкивавший Трофимыч вдруг встрепенулся, поднял очередной стаканчик из-под фруктовой, воскликнул:

— Друзья! Мы не вправе забывать, что мир ждёт русского слова! Настаёт время и бремя смыслов!

После такого громкого провозглашения говорить было уже не о чем. Начали собираться.

Утром Трофимыч ускакал по делам, а Алёна неторопливо собрала вещи – они уместились в большую сумку – и отправилась на Мичуринский проспект, домой.

Оставила на столе записку: «Остаёмся в друзьях, живём порознь».

В тот год Кедров нечасто общался с Бобковым. Филипп приболел, два раза отлёживался в клинике, и прогулки по староарбатским переулкам стали редкими. Зато появился, как изъяснялось молодое поколение, новый формат встреч: ресторанные посиделки.

Филипп издавна любил жареные черноморские барабульки, однако сыскать эту рыбную мелочь в Москве было делом непростым. Но кто-то подсказал Бобкову, что они бывают в маленьком неприметном ресторанчике на углу Большого и Малого Афанасьевских переулков – рядышком, двести метров от Староконюшенного, где жил Кедров. В этой укромной кулинарной фортеции они иногда и заседали. Не обжорный дом, но удобно.