Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 273 – Анатолий Салуцкий

При этих словах брови Терентия подскочили. Никогда раньше не было такого, чтобы он молчал. Молчал, о чём-то напряжённо задумавшись. Долго, томительно долго. Наконец, налил по напёрстку, сказал:

— Выпьем без тоста.

В этот момент перед Арсением вдруг предстал тот философствующий Терентий, с которым они сто лет назад сидели в дешёвой кафешке на Гороховой. И тут же вспомнилось, как сломался вернувшийся из тайги Теря после поездки в Питер; для Арсения тогдашняя перемена в брате была загадочной, казалось, его озлобление каким-то боком связано с тайной той поездки. Но что за тайна?

А Терентий и впрямь преобразился. Только что он со скептической полуулыбкой выслушивал политические банальности, прямиком доставленные из Ярославля, но сейчас, опрокинув напёрсток, задумчиво барабанил пальцами по столу, сосредотачиваясь для ответа явно не полемического свойства. При полемике не выжидают, возражают с ходу, зачастую не дослушивая, перебивая.

Наконец заговорил, да так, что Арсений поразился, – Терентий будто его мысли читал. Да и по строю речи, медленному, почти без простецких словечек, отчасти высокопарному, это был другой человек.

— Я тебя понял. Ты знаешь жизнь широко, ибо имеешь дело со страховыми случаями, и соответственно с людьми разных убеждений, статусов, возрастов, национальностей. Такая у тебя профессия, что поневоле тралишь умозрения честной публики, изучаешь общественное мнение. И пришёл к выводу: коли вернётся в Кремль Путин, он сменит команду и дела пойдут на лад. Наверняка так считают большинство тех, с кем ты по страховым случаям пересекаешься. Так говорю?

Арсений кивнул.

— Я с тобой в одном согласен, а в другом считаю тебя примитивным наивцем. Тоже верю, что при Путине… Ну, лада, пожалуй, не будет, однако же он, конечно, потащит Россию к улучшениям, мы же знаем, из какой глубокой скважины между задними полушариями он её вытащил. А вот по смене команды… – Умолк, снова задумался. – Не в том дело, что властные команды легко менять только в условиях государственных потрясений, а в остальных случаях весьма затруднительно. В том, Арсений, дело, что замену взять негде. Нас с тобой, что ли, назначить? Ты ответишь: ну как же! Подрастает новое поколение толковых, из них и готовь смену. Да, подрастает, да, толковых. Но учит-то их кто? Всё те же чубайсовские Мау? Эх, Арсений, ты книжки заумные не изучал, а я в тайге вдоволь их начитался, для умственных бдений была бездна свободного времени.

Опять задумался, опять барабанил пальцами. Видимо, что-то для себя решив, заговорил на повышенных тонах:

— Я же в самом кубле был! Деревенский парень, плебей, лесной человек, я от Питера очумел, ядовитых наущений взахлёб хлебнул и до народников столетней давности себя возвысил, ради блага всеобщего на крайности был готов. Ты должен понять, о чём я… В те годы они из меня героя лепили, а я не осознавал, что меня пестуют… Просто так, по мелочам из Гатчины в тайгу не дёргаются, уже с поличным накрыли, на волоске висел. А они мою таёжную самоволку подвигом сочли, я у них своим был и остался. Когда прибывал в отпуск, они меня уж как чествовали.

Это «они» резало ухо, Арсений с трудом сдерживался, чтобы не спросить.

— За четверть века ссылки, хотя стал инвалидом интеллектуального труда, поумнел во сто крат, а их так и не понял… Вернулся сюда, за хозяйство взялся. Мать, помнишь, как я загорелся хлопотами домашними? С утра до ночи стучал-копал.