Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 28 – Анатолий Салуцкий

Загадка очень острая, потому что именно пассионариям «47 года», которые в период оттепели, по примеру предков столетней давности, нарекли себя шестидесятниками, спустя сорок лет суждено было стать «прорывным поколением» и сыграть особую роль в истории, пустив ко дну КПСС. А ведь сотрудников пражского журнала «Проблемы мира и социализма» подбирал международный отдел ЦК КПСС, более того, многие из них после «Проблем» работали в ЦК, да на солидных должностях. И куратором, более того, покровителем журнала был Анатолий Черняев, впоследствии главный помощник Горбачёва, который, кстати, учился в МГУ в тот же послевоенный период и через сорок лет оказался среди тех, кто предназначил партию к сносу.

Для случайности здесь переплелось слишком много обстоятельств и судеб. В буквальном смысле загадка ХХ века.

Разумеется, никто из «станковистов» этой загадкой не маялся, у них были свои судьбы. Но на разных этапах советской истории их чудодейственно сплачивало нечто то ли высшее, то ли случайное, а возможно, и рукотворное. Сначала, ещё в пятидесятые, прославилась знаменитая «Четвёрка», под этим названием и вошедшая в историю, – Грушин, Зиновьев, Мамардашвили и Щедровицкий, имена в философском сообществе легендарные. Каждый шёл по жизни со своим девизом. Грушин, работавший над теорией массового сознания, с первых философских лет утверждал, что западная демократия – это защита прав человека, и советская демократия должна обеспечивать интересы меньшинства. Мамардашвили говорил: «Мы не воюем на чужих войнах, мы ведём свою». Зиновьев создал знаменитый логический кружок, который под началом Щедровицкого превратился в методологический и в 1989 году подспудно, без публичного провозглашения цели, готовил распад СССР.

В середине 70-х первое послевоенное философское поколение возглавило когорту своих учеников, а также смежников из других гуманитарных дисциплин, достигло зрелости и определилось с мировоззренческой позицией в несвободной стране, – таким в среде «людей 47 года» считался Советский Союз. Они отнюдь не были диссидентами и в большинстве своём не разделяли радикальных взглядов профессиональных «борцов с рыжымом». Они даже вопрекистами не были, и уж тем более фрондой. Но они были убеждёнными филантропами. У них было своё понятийное поле, свой карнавал смыслов, свои умозрительные парады достоинств. Они увлечённо занимались любимым делом, получив негласное разрешение на обустройство в обособленном духовном анклаве прогрессивной мысли, а возможно, и на плацдарме, предназначенном для высадки основных сил. В «Проблемах» у них был спецдопуск для чтения западной философской литературы. Взлелеянные на монографии Александрова, они широко использовали возможность беспрепятственно общаться в Праге с западными сверстниками, которые посвятили их в суть западных философских споров. В прошлом записные марксисты, как на подбор члены КПСС, Маркса они теперь цитировали выборочно, предпочитая «Мятежный дух погряз в дерьме субстанций». У них были широкие знакомства в западных интеллектуальных кругах, в частности, Мамардашвили лично знал Сартра и Маркузе, поддерживал связи с еврокоммунистами. Некоторые из них по заданию ЦК были в Сорбонне 1968 года, где заразились главным девизом студенческих волнений – «Требуйте невозможного!» И вернувшись в Москву, как нечто забавное, рассказывали, что бурные протестанты раскрошили уникальный музейный экспонат – куб знаменитого русского докучаевского чернозёма со стороной в два метра. Они с энтузиазмом восприняли Хельсинкский Акт, понимая, что почём, угадывая, что он раскрывает перед ними новые возможности для общения с зарубежными коллегами. После пражских штудий они считали, что русская философия невозможна вне западной философии. Они не критично относились к Западу и восторженно оценили теорию конвергенции академика Сахарова.