Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 90 – Анатолий Салуцкий

Хозяйка поухаживала за Алексеем кусочком торта, и он поблагодарил:

— Спасибо, Елизавета Демидовна.

— По рождению она вообще-то Лисавета и Диомидовна, – деликатно сказал Константин Константинович, и Журба понял, что за этой поправкой кроется какая-то семейная тайна, имевшая отношение к тому периоду жизни, о котором шла речь.

— В Обуховской при поступлении неверно записали, я ведь у него хирургической медсестрой была, – пояснила Елизавета Демидовна. – Из-за этой ошибки меня и потеряли, что-то в документах не сошлось. Зато постановление «без права переписки» не ждала и верила, что он жив. Все знали, что десять лет без права переписки – это расстрел… А уж какой он хирург был! Вся больница о его операциях говорила. Помнишь, Костя, как ты на лицевом протезе прославился?

— Не протез, челюстная операция с «правкой» небольшого участка кости. Понимаешь, Алексей, что обидно, – очень сложная операция, очень. Но… бесполезная. Навсегда тот случай запомнил. 1925 год, полным-полно переходных сложностей, и вдруг присылают ко мне сына какого-то титулованного университетского профессора, молодого человека с жутким диагнозом – саркома. Оперировать его не имело смысла, я вполне мог отказаться. Тем более в то время приходилось работать беспробудно, от ортопедического стола не отходил. Но парню уже трудно жевать, и моё решение было таким: сколько ему ещё отмерено, мне неведомо, но пусть свои дни доживает с полным ртом. Он сам мне так и сказал: хочу жить с полным ртом, по-человечески. Умный был парень, уже с университетским дипломом. Где он работал, не помню, фамилию тоже точно не помню, что-то вроде Лаврентьева. А вот имя запомнил – Василий. И та операция перед глазами стоит. У хирургов всегда так: внешность пациента забывается, а свой шов они из тысячи узнают. Операция для хирурга – момент предельного сосредоточения.

— Но почему же операция-то бесполезная? – удивился Журба.

— Да ведь говорю: у него саркома, с ней и сейчас долго не живут, а уж в те годы и вовсе приговор. Послеоперационный период прошёл благополучно, и больница выписала ему справку на лечение в Германии. Вот парня и выпустили за кордон, – было ясно, на этом свете он не жилец. Помню, пришёл Василий прощаться: спасибо, говорит, теперь жить буду без каши во рту. Он ведь до операции и говорить внятно уже не мог. Но я-то понимал, что недолго ему осталось… Судьбы, они не только в лагерях ломались. А про ту операцию челюстную и впрямь много говорили, Лиза права.

— Мы с Костей чужих краёв не знаем, – вступила Елизавета Демидовна. – Судя по телевизору, Прага красивая. А как там жизнь?

— С его Малаховкой не сравнить, – засмеялся Ревич. – Не буду скромничать, это я подсказал Петрову тебя в «Проблемы мира» определить. Понимаешь, социальные лифты – великолепная штука. Но без лифтёра они не работают, кто-то должен кнопки нажимать. Когда узнал, что ты сам, без подспорья пединститут осилил, понял, что парень с потенциалом. Вот и выбрал этаж повыше, внёс посильную лепту. Теперь ты в обойме, Фёдор Николаевич тебя на лыжню поставил. Вернёшься из командировки, возьмут в академический институт, защитишь диссертацию. В общем, удачно всё складывается, жизнь сделана. Хо-орошая конфигурация намечается, много впереди полезностей, будешь около государственных дел хлопотать. Мы с Лизой твои шансы обсуждали, сорадовались.