Книга Так сказала бабушка, страница 106 – Николай Владимирович Андреев

Испугано посмотрев на Романова, человек с лицом, испещренным глубокими морщинами, обернулся и что-то сказал вполголоса тому, кто сидел у него за спиной.

Через секунду задняя дверца открылась, а еще через две из машины с криком восторга выскочил розовощекий. Радостный, ироничный, с заспанным лицом, он выглядел точь-в-точь таким, каким его запомнил Романов на сцене драматического театра в роли писателя Бориса Тригорина.

— Василий Сергеевич! – воскликнул он, раскрывая объятья. – Вы ли это? Глазам своим не верю! Нет, ну надо же, где нам опять довелось встретиться! Офигеть!

Романову не понравился тон, каким розовощекий разговаривал с ним. Он показался чересчур фамильярным, а главное, неуместно-радостным для данного времени суток. Вокруг – ночь, темень, рядом под фонарем, готовым угаснуть от старческого бессилия, стояла какая-то несуразная детская горка, а тут, откуда ни возьмись, заспанный Тригорин со своим:

— Как я рад вас видеть!

«А чему это Тригорин, собственно, рад?» – подумал Романов.

И решил выяснить.

— Чему вы так радуетесь, Борис Алексеевич? – спросил его. – Можно узнать?

— Простите? – застыл с распростертыми объятиями розовощекий.

— Тому, как вы поступили с Ниной? Да? Вы этому радуетесь?

Розовощекий недоуменно переглянулся с водителем «Ауди». Спросил, что он, Василий Сергеевич, имеет в виду.

— Я имею в виду прежде всего вас, ну и конечно, Нину – порядочную девушку!

— Вы считаете Нину Романову порядочной девушкой? – еще шире развел руками розовощекий. – Ну, знаете ли…

— Я говорю не о Нине Романовой – при чем здесь вообще Романова? – я говорю о Нине Заречной! Это ж вы ее соблазнили? Вы ее бросили? Так как вам не стыдно, Борис Алексеевич? Ай-яй-яй! А еще писатель! Интеллектуал! Зачем, скажите, вам эта глупенькая актриса? Или вы, как всякий интеллектуал, содержание предпочитаете форме только в искусстве, а в реальной жизни форма для вас, – при слове «форма» Романов, повторяя изгиб женского тела, провел волнообразно руками сверху вниз, – особенно если эта форма новая, молодая, гораздо важнее внутреннего содержания?

Поняв, в чем дело, водитель «Ауди» хитро подмигнул розовощекому. Тот обнял Романова за талию и, извинившись за то, что так нехорошо вышло с Ниной Заречной, с ее дружком Константином Треплевым и вообще со всеми, для кого не нашел места в жизни Антон Павлович Чехов, открыл заднюю дверцу автомобиля.

Романов первым влез в салон. Увидев перед собой человека в маске птицы с черным кривым клювом, ахнул и с рыданием бросился ему на шею.

— Какая милая пташка! – всхлипнул он. – Совсем как та, что мне когда-то подарила маменька на Новый год. Дай я тебя, пташечка моя хорошая, расцелую.

Смачно поцеловав маску сначала в одну, потом в другую щеку, еще раз протяжно всхлипнул и, закрыв глаза, повалился на сиденье.

— Володя, что с ним? – из-под маски глухо спросила обцелованная пташка.

Розовощекий пожал плечами. Заглянул Романову в лицо и, услышав тихое сопение, усмехнулся.

— Уснул, – сказал он. – Жалко, что не сдох, пьянь… Ну ничего, все у него впереди. Поехали.

* * *

Сквозь сон, выветрившийся из головы ровно через секунду после того, как открылись глаза, Романов услышал, как кто-то произнес его фамилию. Он огляделся, пытаясь определить, откуда донесся голос, – повернул глаза направо, налево, вверх. Увидев над собой без единой трещинки чистый потолок, под собой грязный половик, медленно встал. Потянулся и, разминая затекшую шею, повел головой из стороны в сторону.