Книга Так сказала бабушка, страница 183 – Николай Владимирович Андреев

— Поэт, говоришь? – спросила баба Вера после довольно длительной паузы, во время которой ни на секунду не отрывала взгляда от его лица.

— Поэт, – отвел глаза Романов.

— А коли ты поэт, чего ж тогда баба-то твоя от тебя ушла? Гулял, небось?

Не зная, что ответить, Романов развел руками.

— Да, в общем, нет.

— Пил?

— И не пил. Ну, разве что самую малость.

Баба Вера еще пристальнее вгляделась в его лицо, стараясь найти в нем отметины распутства и пьянства. С сомнением покачала головой, а потом, медленно подбирая слова, сказала, что ежели мужик не гулял, не пил и не бил, а баба при этом от него ушла, то лучше б ему вообще на свет не родиться.

— Знаю я таких. От их уйти или по крайности придушить во сне – милое дело, иначе они своими заскоками сами тебя со свету сживут.

Романов принялся возражать, но баба Вера резко оборвала его, заявив о том, что прожила на белом свете шестьдесят годков и еще ни разу не ошиблась в человеке.

— Я как та старая лошадь, которая наперед знает, чего от наездника ждать, стоит тому в седло сесть. Вот ты, например… Ведь врешь, что не пьешь. Ой, пьешь! Да еще как!

Романов заметил в ее ушах сережки с прозрачными камнями, как две капли воды похожими на бриллианты, которые Никита Малявин подарил своей жене по случаю двадцатилетней годовщины свадьбы.

— Пью, – ответил он. – Но это только сейчас. Когда был женат, было не до того.

Баба Вера презрительно махнула на него рукой, дескать, знаю я вас, а затем, то и дело сравнивая себя с лошадью, принялась говорить о том, что алкашей чует за версту, потому как прожила с таким полжизни, вместо того чтоб уйти от него или по крайности придушить сразу после первой пьянки.

— А то ведь до чего дело у нас иной раз доходило? Он, скотина, царство ему небесное, с Михеем или кем другим самогонку хлещет, а я мешки за трудодни ворочаю! Он потом пьяный в тенечке дрыхнет, а я – конь с яйцами – огород пашу! А что с меня было взять? Дура я и есть дура. Ну, разве не так?

Игорь в ответ тихонечко крякнул, потом переступил с ноги на ногу и, не в силах смолчать, сказал, что никакая она не дура, а шваль.

В первую секунду, казалось, никто не расслышал последнего слова. И только после того, как Романов-старший, защищая Романова-младшего, принялся горячо объяснять, что «шваль» по-французски означает «лошадь», поняли, что не ослышались.

Площадь тут же взорвалась громкими голосами. Одни – женщины – ругали Игоря и стыдили его, другие – Соломатины – хохотали, схватившись за бока, третьи – Романовы – в два голоса пытались объяснить бабе Вере, что в слове «шваль» ничего обидного нет.

— От этого слова, – спрятавшись за спину отца, кричал Игорь, – даже произошло название дворянского титула во Франции – шевалье, что значит «конный рыцарь»!

— Я тебе сейчас покажу шевалье, заморыш ты несчастный! – напирала на него баба Вера. – Ты у меня сейчас сам мерином станешь!

В этот момент на площадь въехал запыленный милицейский уазик, из которого вылез молодой, лет двадцати пяти, черноволосый лейтенант с кожаной папкой в руке. Громко поздоровавшись, он обнял бабу Саню и ласково поцеловал в лоб.

— Что за шум, землячки? – крикнул веселым голосом. – А ну разойдись!

— Славка! Где тут у тебя дубинка? – кинулась к нему баба Вера. – Дай я этого заморыша городского поперек спины разок-другой огрею! Будет у меня знать, как обзываться!