Книга Об исполнении доложить, страница 73 – Вадим Пеунов

Говорю, как бы между прочим:

— Иван Степанович – радист классный, есть чему у него поучиться.

Сугонюк уставился на меня. Он мог подумать только одно: все эти сведения сообщил Чухлай. И в нем родилось естественное чувство обиды. Он в душе восстал против своего шефа, который вырыл яму, столкнул его туда, а потом бросил на произвол судьбы, не оставив даже надежды на помощь. Я и добивался именно такой реакции. За обидой на предавшего сообщника должна последовать злая откровенность, и она пришла.

— А Иван-то Степанович – совсем не Иван Степанович. Его мать жила в Штеттине, в прошлом году умерла. Сам слыхал, обговаривали с Чухлаем, какой ей поставить памятник.

Иванов – немец. Причем не из тех, которые живут в Донбассе с незапамятных времен, а из приезжих. Но сыну – уже семнадцатый. Давно же он у нас окопался. Яковлев делал запрос на родину Ивана Степановича Иванова. Такой человек когда-то существовал. Старики односельчане припоминают, будто Ивашка Иванов в первую империалистическую пропал без вести. И вот с его документами в России появляется совсем другой человек.

Спрашиваю:

— Когда Чухлай вернулся из Германии?

Шоха пожал плечами:

— Он не раз туда-сюда кочевал. Пожалуй, там жил больше, чем здесь: даже фамилию немецкую приобрел. Он у них в чинах, в партии состоит.

Бывший атаман стал национал-социалистским функционером! Впрочем, вполне логично. Чухлай ушел за границу в начале двадцатых годов – время «пивного путча» Гитлера. Поняв, что немецкий национализм живуч, Чухлай сделал ставку на фашизм, идеологию, очень близкую его натуре. (За вандализм, проявленный им в годы командования бандой, сейчас Чухлая нарекли бы фашистом.)

— А я-то удивляюсь, откуда у него такая кличка, – говорю Сугонюку, давая ему новую зарядку на исповедь.

Но, пожалуй, перестарался. Шоха совсем опешил. Проглотил вязкую слюну, душившую его, и глуповато уставился на меня.

— Так вконец раскололся! – ужаснулся он. – А я-то думал, что Филипп Андреевич – камень. В песок перетрешь – капли не выдавишь.

Оценив обстановку, я решил прекратить первый допрос. Шоха буквально отупел от навалившихся на него событий.

— Готовьте машину, – говорю Истомину. – Желательно крытую. Прохор Демьянович приглашает нас в гости. Когда выходишь на связь? Завтра? – спрашиваю Шоху.

Он кивнул.

— И что должен передать?

— Ответ получить. Я же сообщил, как все стряслось. «Так-таки успел…»

Арест, а особенно навязчивая мысль, что Чухлай «раскололся», быстро и основательно доконали Сугонюка. Мне казалось, что он вполне может продолжить игру уже в нашу пользу. И жаль, если такая возможность останется неиспользованной.

— Угробить самого Чухлая! Думаешь, тебе это простили бы?

— Я-то тут при чем, – пробурчал он. – У Надежды с ним свои счеты. Только я думал, за давностью все забылось, ан нет. Я так и доложил.

— А что ты думаешь о «Есауле»? – спрашиваю его.

— О каком? – удивился он. – Никого под такой кличкой не знаю.

На нет и суда нет. Я вопрос задал на всякий случай, почти убежденный, что Сугонюк – не та фигура, которая знает столь далеко идущие планы.

Истомин доложил: «Машина готова».

Прежде чем уехать, мне надо было поговорить с Надеждой.

Она по-прежнему сидела в кабинете главврача. Подняла на меня глаза, ждет решения своей судьбы. Подсел к ней на диван, погладил короткопалую руку, лежавшую на валике. Надо было сказать что-то важное. С этой минуты ее жизнь давала крутой крен. Но у меня не было утешительных слов.