Книга Об исполнении доложить, страница 74 – Вадим Пеунов

— Так и будем играть в молчанку? – первой не выдержала она. – Говори, все одно догадалась: Филиппу Андреевичу – царство небесное, а я – овдовела, Шоху ты теперь загребешь. – Она говорила не только с болью, но и со скрытой обидой. – Без меня похоронят? Или дозволишь по христианскому обычаю? – и уже просто, по-человечески пояснила: – Чувствую себя виноватой: убила. Хочет душа откупиться…

— По поводу похорон ничего сейчас сказать не могу, а попрощаться… Труп в морге.

— И в моих глазах он не герой, – пояснила она. – Пристрелили бы – стороной обошла, а тут – мой грех.

— Скажу Игорю Александровичу. А сейчас тебе уснуть бы. Извелась вся.

Я уже был в дверях, когда она сердито спросила:

— Говоришь «до свидания», а меж слов чую: на веки вечные – «аминь!».

Я дважды вырвал ее из привычной жизни и уже не имел морального права уйти, не открыв какую-то перспективу.

— Захочешь – до победы будем рядом.

У нее вырвался вздох облегчения.

— Давно захотела, от той поры, как признал меня на окопах.

Можно было считать, что с арестом Сугонюка пеленгаторы свою роль выполнили, пора возвращаться им восвояси.

Мы заехали за Князевым. И вот от него я узнал еще одну новость. Оказывается, пеленгаторы перехватили последнюю радиограмму Сугонюка, он вышел на старой волне, зашифровал отработанным шифром.

А новый? Личный шифр Чухлая? Почему Сугонюка с ним не ознакомили? Особая мера предосторожности? Или что-то такое, нам пока неизвестное?

В имение Сугонюка решили войти привычным для хозяина путем – задворками. На всякий случай Истомин примкнул задержанного к себе наручниками.

Шоха достал из собачьей будки ключ, открыл дом.

Вошли. Истомин снял наручники.

Сугонюк долго растирал руку и с тревогой озирался по сторонам.

— Будь хозяином, – говорю ему. – Сам сядь, гостей приглашай. Беседа наша не закончена.

Я – на диване с высокой спинкой, похожей на потешный старинный замок: башни, домики, мостики. Шоха – на стуле возле стола. Ждет моих вопросов.

— Почему Чухлай сам шифрует свои донесения? Не доверяет тебе?

Мнется, не знает, что ответить.

— Если меня не касалось – я не лез, Филипп Андреевич любопытных не любит. Раз сам – значит, так ему надо.

В своей радиограмме Сугонюк выражал надежду, что все обойдется: «Мою жену тут все знают, никто не удивляется. А документы у Пятого – в порядке, выдержат любую проверку».

Говорю ему:

— Что ж, Прохор Демьянович, заготовим еще одну телеграмму. Не возражаешь?

— Какую? – спросил он настороженно.

— «Видел Пятого, чувствует себя сносно. Поговорить не удалось, дали на свидание три минуты, и все это время присутствовала медсестра». Заодно надо справиться, что делать с контейнерами. Пятый может пролежать в больнице с месяц, у него сотрясение мозга.

Сугонюк с явным безразличием ответил:

— Передам. Теперь все равно.

Но он не мог не понимать, что означает это согласие: затевается игра с гитлеровской контрразведкой, и он в ней – первая скрипка.

Надо признаться, я не ожидал, что он так быстро поддастся. Почти без сопротивления. А я готовился к напряженной борьбе. Удача! Но какая-то горчинка в этом была, Сугонюк сломался. Не я его одолел, а он сам рухнул, как старый, ветхий домишко. Хватит ли у него внутренних сил, чтобы подняться и своим упорством, невероятной трудоспособностью, преданностью искупить ту огромную вину перед Родиной, которая за ним накопилась?