Книга Тайники партизанских троп, страница 112 – Юрий Мартыненко

— Мирониха? Ну, теперь и радио не надо. Дома сидела – и то в курсе всего была, а теперь, гляди-ко, на самой почте рулит, – удивлялся, улыбаясь в бороду, Никифор. – Валентина твоя тоже там?

— И доярка, и телятница. Да ещё дома скотина, – вздохнул Матвей Прокопьич. – Тоже ещё силёнок толком нет, а работа столько жил рвёт и здоровья выматывает.

Оба замолчали. Слушали, как мерно похрапывают во сне ребята.

— Прокопьич, слушай, – полушепотом спросил после паузы Никифор.

— Ну?

— А ведь в тайге-то помимо нас ещё кто промышляет.

— Из охотников?

— Да кабы так, – махнул рукой Никифор, – а то ведь невесть кто…

— И кто бы это мог быть?

— Шут его знает. – Никифор взялся скрести ногтями шею за воротником рубахи. – Эх, в баньку бы скорее. Кожа задубела, сколь её опосля сезона веником-то придётся распаривать? В зимовье-то какое мытьё? Смастерили у себя подобие какое-то, но разве с настоящей баней, которая в деревне, сравнить?

— У нас тоже имеется на зимовье у Каменной гряды. Какая-никакая, но выручала. Ребята ополаскивались горячей водой, дурели, визжали. Хоть такая радость. Мы ту баньку соорудили сразу же, не откладывая до сильных морозов.

— Надо будет глянуть.

— Что там по охотникам, Никифор?

— Ежели бы они, так всё понятно стало бы, а так, наоборот, одни непонятки. То ли беглые какие уголовники от закона хоронятся в тайге, то ли дезертиры? Но явно ненашенские, не таёжники, не зверобои. Свои бы не стали пакостить, петли да кулёмки с плашками чужие обчищать.

— Доводилось такое встречать на твоих путиках? – изумился Глушак.

— Доводилось, – кивнул Никифор и полез в карман латаных-перелатанных стёганых штанов за спичками. – Куды я коробок засунул? А, вот он, в кармашке рубахи. Память дырявая становится, что ли?

Старик задымил козьей ножкой, отгоняя дым ладонью в сторону двери, поглядывая на спящих ребят по нарам.

— Так можно и забыть дорогу, заплутать в тайге. – Старик закашлялся. – Нету теперь хорошей махорки, а самосад дерёт горло. По молодости вроде и он вентилировал нутро куды с добром. Теперь лёгкие дерёт, а курить охота. Тебе, Прокопьич, ловчее жить. Не курил ведь раньше?

— Никогда.

— И на германской?

— И там.

— А я смолю с двенадцати, почитай, годков. Оно так и есть по жизни. Кто по молодости не начал курить, тому уж потом и желания нет.

— С двенадцати лет, – покачал головой Матвей Прокопьич.

— Ага. Пацаны на рыбалке угостили, показали – и пошло-поехало. У отца таскал махру. Мамка как-то учуяла запах, отвесила затрещину по шее. Несколько дней шея-то болела. Может, от того она теперь и чешется так сильно? – Никифор хохотнул в бороду, глянул в сторону ребят, приглушил голос. – Мамка предупредила, что отец узнает – дрыном по спине достанется и мне, и ей на орехи, что не углядела.

— Узнал?

— Узнал.

— И что?

— Сказал, что ладно, мол, кури, коли начал. Сам, мол, таким был…

— Вот видишь, Никифор, а на память обижаешься. Заплутает он… Тебе глаза тряпкой завязать, всё равно из тайги выберешься.

— Это, паря, верно. Ну, я что-то языком расчесался, про главное-то не договорили.

— В общем, Никифор, знаю я про этих чужаков. Евсейка Чистохин, обходя путик, наткнулся давеча на землянку.

— На зимовье?

— Нет. На землянку. Прямо аккурат чуть в стороне от путика. Землянка. Даже с трубой. Дым из неё…