Книга Тайники партизанских троп, страница 116 – Юрий Мартыненко

— Я тоже, Костя, об этом думаю, – назвал напарника Мальков по имени.

— Костя? Это радует, – оживился Очкарик. – Словно вновь познакомились, товарищ Мальков.

— Николай, – поправил тот.

— Да-да, Николай. Что же делать будем, Николай?

— Думать, Костя, думать.

— Ох, как хочется кушать.

Мальков потянулся рукой к нагрудному кармашку, вытащил плоский хлебный сухарик, разломил пополам, протянул Очкарику.

— Благодарю. Очень кстати, – обрадовался тот. – Быстро вы, Николай, освоили некоторые тюремные заповеди.

— Не съедать всю пайку полностью, часть беречь на чёрный день. На этом сухарике, конечно, долго не протянуть.

— Что-нибудь придумаем.

— Может быть, стоило нам этого Тюнина просто скрутить? И тогда бы избежали такой участи? Виню себя сейчас, что не предложил всем такой план. Вот к чему приводят колебания, – укорял себя Очкарик, догрызая сухарик.

— Скрутить-то бы скрутили, а дальше? Камнем по голове или ножом под ребро?

— Нет. Убить я бы не смог.

— А другие?

— Не знаю. Наверное, тоже нет.

— Сдать властям?

— Это западло.

— А сдаться самим?

— Это не западло, это в нашем положении было равно самоубийству.

— А сейчас?

— Сейчас, может быть, удалось бы с властями как-то договориться, объяснить, что мы предотвратили акт диверсии на железной дороге, хотя что я несу? – Очкарик охватил голову руками и замер.

24

У дежурного по районному отделению милиции раздался телефонный звонок.

— Слушаю, – ответил как можно бодрее, стараясь прогнать полусонную дрёму, сержант. Суточное дежурство подходило к концу, и накопленная усталость давала себя знать. Нелучшим образом сказывалось скудное питание, состоящее из нескольких варёных картофелин, тонкого ломтика ещё довоенной засолки, бугорчатого от соли и пожелтевшего от времени сала, головки репчатого лука и краюхи чёрного хлеба, придавленного несколькими кружками горячего, но слабо заваренного чая. Переведённых на казарменное положение в условиях военного времени сотрудников того же уголовного розыска и других отделов выручала служебная столовая. Остальным приходилось довольствоваться тем, что удавалось принести из дома.

— Слушаю! Говорите! Кто звонит? – настойчиво повторил дежурный, ожидая ответа.

— Алло, алло! Это милиция?

— Да! Говорите!

— Это звонят из Шишкинского сельского совета. У нас чэпэ!

— Что случилось?

— К нам только что доставили человека с ранением.

— Как это доставили?! Кто? – удивился сержант.

— Один из местных жителей наткнулся на раненого человека у реки на берегу и помог добраться до нас.

— И сильно ранен? Его, наверное, в больницу первым делом надо?

— У нас нет больницы, у нас фельдшерский пункт прямо за стенкой в сельсовете. Мы в одном доме расположены. Маруся уже перевязывает.

— Какая Маруся?

— Фельдшерица наша.

— Сильное ранение-то? Огнестрел?

— Нет, не огнестрел.

— Как не огнестрел? Ножевое, что ли?

— На это больше похоже. У него ухо отрезано.

— Ухо? Как это?

— Да! Левое! Вся голова рубахой была перемотана. Кровищи – ужас…

Сержант на какое-то время замолчал, соображая по поводу услышанного.

— Вы слышите, товарищ милиционер?

— Да! Слышу. Этот стреляный что-то объяснить может? Расспросили его там?

— Говорит, что напали на него.

— Где?

— В лесу.

— Кто?

— Не знает. Говорит, что какие-то бродяги. Страшные. Заросшие так, что рожи не разобрать.