Книга Невидимый фронт, страница 32 – Юрий Усыченко

— Смотрите, смотрите, – тормошила своего спутника Стефа. – Вот там наш институт. Я говорю «наш», как будто уже учусь там, – засмеялась она сама над собой. – Но это ничего. Не такие крепости брать приходилось. – Глаза ее из лукавых, с лучистыми, вспыхивающими искорками, стали твердыми, упорными, холодными. Дрига понял: она не отступит от поставленной цели. – Вот туда, правее, – политехнический, за ним – университет. Видите?

— Вижу.

— Скоро кончится война, – задумчиво сказала Стефа, – снимут затемнение, и мы опять придем сюда – вечером. Вы увидите, как красив Кленов – он весь в огнях. В сорок первом году мы со школьными подругами часто бывали здесь. Ночью освещенный университет похож на корабль – большой, сильный, рассекающий волны. А политехнический институт – как целый поселок, столько сияет в его окнах огней. Я часто думала тогда: скорей бы мне стать совсем взрослой, студенткой, сидеть поздно вечером там, в лаборатории, когда вокруг тихо-тихо, и готовиться к важному открытию, такому, чтобы о нем узнали по всей стране. Не из честолюбия, нет, пусть моя фамилия даже осталась бы неизвестной, но чтобы о моем открытии знали все, чтобы каждому советскому человеку оно принесло пользу.

— Значит, вы хотели учиться в политехническом институте? Почему же теперь выбрали медицинский?

— А разве только в технике можно делать открытия? В медицине даже еще больший простор для исследователя. Что может быть благороднее борьбы за здоровье человека, за жизнь его, против болезней, которые приносят несчастье и горе.

— Да, я всей душой одобряю ваш выбор, – сказал Ростислав.

Они присели на старенькую, давно не крашенную скамейку, на спинке которой крупными буквами было вырезано имя «Богдан» и овальное, похожее на сливу, сердце, пронзенное длинной, покривившейся стрелой.

Капитан и его спутница сидели молча, наблюдая за большим розоватым облаком над горизонтом – облаком, похожим на огромную снежную бабу. Снежная баба плыла в голубовато-синем небесном просторе медленно, не торопясь, с чувством собственного достоинства. Незаметно ее очертания стали меняться, расплываться и через минуту на месте бабы оказался ребрастый, худой крокодил, с хищно вытянутым носом.

Над городом пронесся протяжный звук гудка ближней фабрики, ему ответил другой, третий, четвертый – кончилась дневная смена. Гудки – одни чуть с хрипотцой, старые, натруженные, другие – молодые, задорно резкие, рассказывали о честном трудовом дне, о заслуженном отдыхе рабочего человека, о том, как хорошо, вернувшись домой, смыть холодной струей из-под крана усталость и думать о том, что еще один день не ушел зря, можно с гордостью вспоминать о том, что сделано сегодня.

Слушая голоса гудков, чувствуя близость Стефы, Дрига ощутил глубокий прилив бодрости, сил, энергии. Он думал о том, сколь велика честь быть часовым и защитником этого мирного труда, грудью встречать опасности, грозящие людям, даже и не предполагающим об этом, защищать возможность для Стефы и подобных ей делать открытия, которые станут известны всей стране, для рабочего – трудиться за своим станком, для поэта – слагать стихи, для только что родившегося младенца – прожить солнечную, наполненную радостью труда и побед жизнь.

Неслышный, внутренний разговор, который велся все время между Ростиславом и Стефой, чувствовал не только он, но и она. Мысли ее отдаленно, неясно и в то же время точно совпадали с думами Ростислава, откликались на них. Сейчас она, глубоко вздохнув, сказала: