Книга Марионетка, страница 165 – Николай Владимирович Андреев

— По-нашему, это вы!

Романов подумал, что Борецкий сейчас выгонит их. Однако тот не только не рассердился, услышав обвинение в свой адрес, наоборот, повел себя так, словно ему было приятно узнать, что наконец-то нашелся человек, который догадался об этом сам.

Он улыбнулся и спросил, есть ли у них доказательства.

Малявин, недолго думая, ответил: есть.

— Вася… то есть Василий Сергеевич Романов, как вы знаете, один из самых уважаемых в городе людей, видел, как ваш брат Юрий убивал Пантелеева. И не только видел, но даже готов подтвердить это в суде!

Борецкий откинулся на спинку стула. Задумчиво пожевал нижнюю губу и, выразив сомнение по поводу того, что Юрка способен на подобное изуверство, пообещал непременно спросить его об этом, как только тот вернется из отпуска.

— Ваш брат уехал? – удивился Романов.

— Да, вчера утром. Кажется, в Австрию… Или в Австралию, точно не помню.

— А кто же нас тогда, простите, только что обыскивал? – усмехнулся Малявин. – Скажите, двойник?

Борецкий поморщился. Попросил Никиту Ивановича не быть столь мелочным в датах.

— Ну какая разница, когда он уехал – вчера утром или сегодня вечером! Главное, что его уже практически нет здесь. Понятно?

Малявин согласно кивнул: дескать, куда уж понятней.

— Следы заметаете?

— Другие доказательства есть?

Малявин ответил: доказательства есть, но говорить о том, какие именно, он будет теперь только в суде в присутствии прокурора.

Борецкий перестал улыбаться. Спросил, чего они хотят, чего добиваются.

Почувствовав, что цель близка, Малявин сделал последний шаг – потребовал, чтобы он, Борецкий, немедленно отказался от должности губернатора.

— И тогда – обещаю! – мы не станем предавать огласке информацию о том, кем вы являетесь на самом деле.

— А кем я являюсь на самом деле? – тихо спросил Борецкий. – Скажете: маньяком? Не надо… То, что я сделал – это так, детские шалости, по сравнению с тем, что творят губернаторы у себя на местах. И никто их, между прочим, за это маньяками не считает. И потом, что я, собственно, совершил? Ну, убил проворовавшегося банкира. Сто раз продавшегося политика. Неправедного прокурора, бомжиху, еврея, трех бездельников и одного уголовника.

Романов сказал, что еще он убил его дядю – великого труженика Виктора Романова.

— Ах да! – поморщился Борецкий. – Извините, совсем забыл. Но вы же знаете: мы не хотели его убивать. Да я бы и это отребье, скажу вам честно, пока не стал трогать, если бы не возложенная на меня миссия! Я понимаю, понимаю, – произнес он, не дав перебить себя Малявину, уже открывшему рот, чтобы рассмеяться ему в лицо, – вы, наверное, думаете, я сошел с ума на фоне мании величия? Нет, уверяю вас, это не так. Если я чем-то и страдаю, так это излишним здравомыслием… Так, например, я был готов к вашему приходу и даже заготовил несколько тезисов для разговора с вами. Вот! – Борецкий помахал в воздухе листком бумаги. – Здесь написано, чтобы я, цитирую, был сдержан и не давал Романову повода вывести из равновесия. Постарался выяснить, что еще, кроме убийства Пантелеева и трюка с Басинским, он может инкриминировать мне. Расположить его к себе, если получится, ну а если не получится, то…

Оборвав себя на полуслове, Борецкий положил листок на стол. Сказал, что в конце последней фразы у него стоит длинное многоточие, и от того, какое решение они примут, зависит ее окончательный вид.