Книга Марионетка, страница 167 – Николай Владимирович Андреев

Романов сказал, что Россию, конечно, можно спасти, уничтожив тех, кто не хочет объединяться вокруг великой цели, но вряд ли это будет та Россия, о которой они мечтают.

— Да не хочу я никого уничтожать! – махнул рукой Борецкий. – Я хочу одного – прекратить унижение государства! Вот вы мне скажите: зачем мы лезем в Европу? Нас выпихивают оттуда изо всех сил, а мы настырно лезем. Мы что, европейцы? Чур меня, чур! Мы лучше! Мы – евразийцы! Или зачем нам вступать в ВТО? Для того, чтобы кто-то из олигархов получил возможность хапнуть очередной миллиард? Или взять Европарламент. Ну что нам там делать? Выслушивать, как русофобы прилюдно озвучивают свои детские страхи? Я бы на месте президента выслал туда всех наших правозащитников, чтобы те потешили себя и других рассказами о том, какая Россия дикая страна! Порядка нет у нас, вот что! Порядка и понимания того, что национальное самосознание русского человека уже не то, каким оно было в конце восьмидесятых – начале девяностых. Если раньше русский мальчишка готов был вырвать жвачку из зубов интуриста, то сейчас появляется всё больше тех, кому во сто крат слаще выбить эту жвачку изо рта вместе с зубами. И не замечать всего этого могут только слепцы!

Борецкий замолчал. Достал из кармана брюк платок и вытер испарину со лба. Сказал, что устал доказывать всем, что он не верблюд, и оправдываться за то, что слишком много взвалил на себя.

— Это нам понятно, – сказал Малявин. – Но убивать-то зачем?

Вместо ответа Борецкий рывком выдвинул кресло из-за стола. Предложил Малявину сесть в него и попробовать прийти к власти, никого не тронув. А он посмотрит: где через месяц окажется власть, а где он, угодный всем Никита Иванович.

— Я, господин Малявин, отнюдь не человеконенавистник, не мизантроп! Но если на одной чаше весов лежит судьба России, а на другой – жизнь тех, кому наплевать на нее, я всегда выбираю и буду выбирать первое и плюю и буду плевать на вторых. Понятно вам?

Словно вспомнив о том, что его еще ждут другие дела, Борецкий посмотрел на часы. Попросив Романова с Малявиным в течение минуты определиться, на чьей они стороне, поднял с пола портфель и принялся складывать в него бумаги со стола. Не дождавшись ответа ни через минуту, ни через две, сказал сухим голосом: надеяться на то, что кто-то станет доказывать причастность его брата к убийствам, приписываемым Пирату, глупо. А надеяться на то, что кому-то удастся доказать это, еще глупей.

— В общем, плохо, что так получилось, плохо… А теперь – пошли вон!

* * *

Выйдя вон, Романов с Малявиным облегченно выдохнули. Перед тем как разойтись по домам, они, стоя у входа во Дворец, обменялись мнениями по поводу итогов прошедшей встречи, а обменявшись, пришли к выводу, что если Борецкий с возложенной на него миссией справляется успешно, то они свою миссию, похоже, провалили.

Малявин спросил Романова: появились ли у него какие-нибудь умные мысли после беседы с Пиратом.

Романов, как всегда, когда сомневался в справедливости своих слов, пожал плечами. Сказал, что стать губернатором Борецкому теперь может помешать, пожалуй, только чудо.

— И вообще, – добавил он, – не удивлюсь, если Пирата еще президентом России изберут. По крайней мере, общество, и тут я с ним согласен, созрело для этого.