Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 82 – Евгений Калачев

— Ну, так бы сразу и сказал, – дал заднюю Сохатый. – А то мы тут с пацанами забеспокоились было, но будь поосторожней, с бабой-то. Сам знаешь, что бывает с теми, кто в лагерь попадает из-за несогласия бабского.

Сам поселок леспромхоза, на взгляд новых жителей, вид имел нефотогеничный: отсутствие улицы разрешало тракторам и лесовозам ездить где угодно, оставляя грязные глубокие колеи и возле жилых бараков, и возле кухни-столовой, и возле складов. Более-менее утрамбованные деревянными спиленными кругляшами, а потому сухими, были площадки лишь у конторы да возле причала с одиноко стоящим краном. Кругом, несмотря на то что территория поселка регулярно убиралась, были видны остатки хлыстов, огрызков бревен. А уж мелкие сучья и остатки коры составляли почти повсеместное покрытие грунта поселка, оставляя для зеленого травяного покрова лишь небольшие случайно разбросанные островки. Но на этих весьма скудных и притесняемых человеком пространствах гудела, порхала, стрекотала дикая и естественная жизнь насекомых, собирающих нектар диких цветов. А что уж говорить про то, что творилось за условными границами поселка?

Здесь для Егоркиного свежего не замыленного еще взгляда открывалась совсем чудная картина. Сразу за околицей вставали ровными высоченными рядами вековые деревья, которые под страхом изгнания из поселка и, естественно, с денежной работы рубить было запрещено – заготовка древесины шла в глубине тайги, оставляя вокруг поселка километровое зеленое полукольцо. Этот остроконечный хвойный ряд подходил вплотную к Обскому затону, глубокая вода которого была совершенно тиха и, несмотря на старые затонувшие бревна, была чиста и, хотя была непрозрачна, на солнце, казалось, светилась изнутри, из глубины, светилась своей природной чистотой и объемом. И было понятно, что затон, несмотря на деятельность человека, кишел рыбой – уж слишком удобным он был и для нереста, и для выроста молодняка, и для нагула взрослых особей. Низко над водой беззвучно кружили насекомые, которые становились добычей для таежных птиц, которые налетали с высоких деревьев, и для рыб, которые плавились, звонко шлепая хвостами по воде, выпрыгивали из неведомых глубин и, схватив цепкими рыбьими губами насекомое, падали в воду, оставляя круги на гладкой поверхности. Егорка всё это видел впервые, был заворожен таким открытием, и его еще совсем незаполненная память фотографировала чудные картины, а душа, совсем юная, воспарила над телом и любовалась всем этим чудным миром яркого белого солнца, высокого летнего голубого неба, зеленого океана тайги и бескрайнего моря реки. Почему моря? Да потому, что Обский затон был длинным, вытянутым, переходящим в реку. И отсюда многокилометровый водный горизонт, не имеющий береговых преград, казался настоящим морем. Моря, пусть и с пресной водой.

— Сынок, вернись на землю, – потянув за ручку, сказала Антонина.

Остановившаяся тоже Василиса Васильевна улыбнулась, глядя на Егорку.

— Пусть помечтает, спешить, особо некуда.

— Он не мечтает – он летает, – сказала негромко Антонина.

— Как? – не поняла Василиса Васильевна.

— Он сильно болел – двухстороннее воспаление легких было, и он умер. Прямо у меня на руках. Глазки закатились, судороги пошли по всему телу… Хорошо, что в больнице были, врач прибежала – стала массаж на сердце делать, искусственное дыхание, через две минуты только откачали. А через полгода, когда он уже стал хорошо говорить, вдруг спрашивает у меня: