Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 86 – Евгений Калачев

— Как дела, пацанчик? – Рандолевый зуб высветился в неярком свете комнаты темным провалом.

Егорка инстинктивно отодвинулся от дядьки на дальний край кровати и уцепился пальцами за панцирную сетку, потому что, пока он елозил, перебираясь на этот самый край, тонкий матрас оголил сетку.

Фикса оглянулся, ища, куда можно присесть, – на единственной табуретке лежал раскрытый чемодан, и решил тоже сесть на кровать, поближе к пацанчику, с которым он хотел потолковать за жизнь. Для этого он откинул с другого края кровати матрас и уселся на панцирную сетку. И в это время произошло то, что-то очень незначительное, но то, которое иногда меняет всю последующую жизнь. Да так, что трудно даже и представить! Егоркин пальчик оказался прижат металлической сеткой к железной раме, и Егорка громко закричал. Фикса от неожиданности подскочил с кровати, Антонина, как рысь, бросилась к сыну.

— Что, что случилось?!

И Егорка, заливаясь слезами и крича во все горло, поднял к небу пальчик, который наливался синевой.

Антонина начала дуть на посиневший пальчик. А Егорка не унимался: ему было уже не так и больно, но ему совсем не нравился этот незнакомый дядя, у которого была и несуразная, сползающая набекрень замызганная кепка, и очень страшный зуб, и пахло от этого дядьки каким-то чужим запахом… И Егорка продолжал кричать, обливаясь горючими слезами. И Антонина, кажется, поняла сына, она посмотрела в упор на Фиксу:

— Вы не могли бы покурить на улице, пока я успокою ребенка?!

И сказано это было таким тоном, что Фикса вышел из комнаты.

Антонина метнулась к двери и накинула тяжелый крепкий крючок на кольцо, такое же основательное и надежное. И только это было сделано, Егорка сразу реветь перестал.

— Пальчик болит? – спросила Антонина.

— Нет, – мотнул головой Егорка.

— Дядька не понравился? – улыбнулась Антонина.

Егорка ничего не ответил.

— Мы больше никого к себе в комнату не пустим, – сказала Антонина и обняла своего самого любимого человека в этом мире, совсем еще маленького, но который уже и помогал ей, и защищал её.

Поначалу Антонина никак не могла заснуть – сказывалось и нервное, – Фикса еще некоторое время стучал в дверь, надеясь, что ему откроют, сказывалось и физическое перенапряжение. Измотавшись за длинный день, она понимала, что нужно хорошо выспаться, чтобы восстановить силы, и закрывала глаза, пытаясь думать о чем-то постороннем, не связанном ни с леспромхозом, ни с привязчивым Фиксой, ни с завтрашней работой. Иногда ей это удавалось, она начинала ровнее дышать, незаметно засыпая, но в следующую секунду вздрагивала всем телом, мгновенно просыпалась и хваталась за топор, который стоял тут же, у кровати, деревянным топорищем опираясь на металлическую перекладину кровати. Прислушавшись и оглянувшись на окно, она опускала топор на пол и пыталась вновь погрузиться в сон.

Егорка тихо сопел рядом, от её дерганья не просыпался, но делал резкие неглубокие вздохи, похожие на всхлипывая. Антонину это почему-то успокаивало.

А под утро, когда на востоке только-только появилась узкая светлая полоска у верхнего края горизонта, она всё-таки провалилась в глубокий сон. И снилась Антонине её прошлая городская жизнь…

Большой, по тем временам, деревянный дом, где снимали угол Шура и Тоня, находился в районе реки Каменка. Когда-то на берегу этой реки, в каменоломнях, добывали серый прочный гранит, из которого изготовляли жернова для многочисленных водяных мельниц, стоявших на Каменке. Сам молодой город Новониколаевск-Новосибирск строился изначально с размахом, будто знал свою судьбу – обогнать по размеру и значимости все старинные сибирские города, которые строились медленно, размеренно, целые столетия. И главный стиль молодого города был конструктивизм с опорой на функционал. Но город строился, как и крупнейший русский город Москва, не на пустой дикой территории – на месте Новониколаевска давно уже располагались многолюдные деревни: Кривощёково, Верх-Чемская, Нижне-Чермкая, Бугринская… – на левом берегу Оби, и Усть-Инская, Каменская и Ельцовская – на правом. И город поглощал их, потому что для его широких, прямых проспектов, для его красивых каменных домов, для его заводов, для театров, наконец, требовалось все больше и больше территорий. И с реки Каменки еще до рождения Антонины сначала исчезли водяные мельницы, потом начали засыпаться овраги, стали сноситься многочисленные еще дореволюционные лачуги, и на их месте стали появляться частные дома поосновательней, улицы становились похожими на настоящие улицы, хотя были и не такими прямыми и широкими, как после того, как архитекторами было принято решение закатать окончательно загаженную стоками речку в трубу. А ведь были времена, когда в Каменке купались и местные ребятишки, и жители постарше, не желавшие бить ноги, идя на пляж Оби или, на худой конец, на Иню. Но к тому времени, когда Антонина с Шурой сняли угол, район Каменки был еще испещрён огромным количеством улочек, переулков и тупиков.