Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 98 – Евгений Калачев

— Забирай, он нам тут не нужен! Да сухой паек ему возьми – пусть поест, когда сможет.

Антонина с Егоркой и Василисой Васильевной завтракали в последнюю очередь.

— Егор, ты манную кашу любишь? – спросила Василиса Васильевна, добавляя в кашу кусок масла.

— Очень, баба Вася, – ответил Егорка.

— А чай?

— С сахаром, очень!

— А копченую рыбку?

— Не-а!

— Это же муксун! Он очень вкусный! Ты ел его когда-нибудь?

— Не-а. Не ел.

— Тогда попробуй – пальчики оближешь.

— И ты, Тоня, тоже больше на рыбку налегай – кашу-то и дома поедите.

Рыба, действительно, была отменного вкуса, пахла дымком, специями, а малокостистое филе было жирным и прямо таяло во рту. Свежий, хрустящий хлеб, который пекли тут же в печи, не только подчеркивал вкус муксуна, но и впитывал в себя излишний рыбий жир. Егорка распробовал муксуна и особенно ему понравилось рыбье брюшко – наиболее сочная и ароматная часть, прикрепленная к прочной толстой рыбьей коже, которую Егорка обскабливал зубами, но саму кожу не ел, складывал на край тарелки, и свежий хлеб, кусочки которого он пропитывал рыбьим соком, оставшимся на его губах, и затем отправлял их в рот, причмокивая и, отчаянно, словно это было в последний раз, жуя челюстями.

— Теперь вы понимаете, почему я не могу здесь остаться? – спросила Антонина.

Василиса Васильевна доела кусок рыбы, сказала негромко:

— Кобели!

— Не дадут спокойной жизни, – подтвердила Антонина. – Ехали бы в город – там после войны столько одиноких женщин.

— А вот об этом не надо! Кто здесь работать будет? Может, еще я и на лесоповал поеду? – улыбнулась она.

Антонина молча кивнула, соглашаясь. Она смотрела на сидящую перед ней пожилую уже, но крепкую еще женщину невысокого роста с располневшей, но сбитой фигурой, с длинными, уложенными косой на затылке седыми волосами, которую в какой-нибудь городской очереди и выделить из толпы ничем особым невозможно. А здесь, и это было даже странно, но, впрочем, легко объяснимо её невероятным трудолюбием и душевной добротой, – на ней многое держалось. И Антонина начала понимать: почему Василиса Васильевна никуда не уезжает из леспромхоза – она была здесь нужна людям. И люди её по-своему, не объясняя и не признаваясь в этом, любили, ценили и уважали. И она людям платила своим почти материнским чувством и материнской заботой. Все или почти все люди чувствуют это отношение, особенно маленькие дети. Егорка прямо привязался к Василисе Васильевне: о чем-то с ней разговаривал, задавал кучу вопросов, а когда, сделав всю текущую работу на кухне и в столовой, Антонина решила прогуляться с сыном на затон, Егорка потянул за руку Василису Васильевну:

— Ну, баба Вася, пойдем с нами! Я покажу тебе, где рыба плавится!

Антонина с Егоркой сидели на старом, выцветшем от солнца, ветра и дождя белесом бревне, которое когда-то давно занесло на противоположный от пристани берег затона, и смотрели на кран, который грузил бревна на ржавую, давно не крашенную, баржу, стоявшую у пристани, на тайгу, встававшую зеленой плотной стеной на том берегу затона, на сам затон, тихая вода которого отражала высокое июньское небо с белыми кучевыми облаками и кран, и баржу, и кромку игольчатой тайги, и молчали. Потом Егорка спросил:

— Мама, а почему вода в реке не белая?

— Прозрачная? А зачем тебе эта прозрачность? – Антонина обняла сына.