Книга Отель «Реббека», страница 84 – Рада Артемьева

— Все дело в рудниках, – выдал старик с выпученными глазами.

— Каких?

— Mercury, – медленно произнес дед.

— Ртутных рудниках? – догадался Гозлан.

— Ртутных, – повторил старик, глядя совершенно трезвым взглядом, как будто безумие решило постоять в сторонке и подождать. Глаза его напоминали лучи прожектора: пронизывали светом, светились от возбуждения. Уголок рта еле заметно поднялся кверху: некое подобие улыбки озарило морщинистое лицо.

— Где эти рудники? – спросил Гозлан. – Я могу там найти Меркьюри?

И тут в комнату вошла сиделка.

— Мсье де Бриссак, не нервничайте, – сказала она и подошла ближе, чтобы поправить плед.

Гозлан торопливо убрал руки с кресла. Сделал шаг назад. Комната как будто сразу опустилась в привычный сумрак, пространство сузилось. Он поднял голову: люстра горела, но свет уже не мог помочь. В воздух вернулся запах старости.

Вместо прежнего мсье де Бриссака в кресле снова сидел полоумный старец. Мутный, отсутствующий взгляд блаженного дедушки возвратился на место. Услышав знакомый голос сиделки, он резко впал в привычное состояние. Как будто фигура, только что вышедшая на волю, спряталась в оболочку, слилась со старческим безумием. Гозлан был поражен этой перемене: временное прояснение рассудка случилось внезапно, как вспышка, которая тут же погасла.

Старик заглядывал на сиделку вопросительно, точно спрашивая: что в этом доме делают незнакомые люди? И почему звучат имена «Реббеки» и Меркьюри, когда он так надежно их спрятал в тайниках своей памяти?

— Мсье нельзя испытывать эмоций, – объяснила сиделка, – а то его начинает потряхивать…

— Да, понимаю, – ответил Гозлан смущенно.

— Особенно если начнет что-то вспоминать, так тут все: может начаться целая истерика. Не желаете ли выпить чаю? Сегодня у нас на десерт прекрасный тыквенный пирог.

Гозлан поблагодарил сиделку и отказался от чая. Он сразу подумал, что женщина эта не из здешних краев. Выдавал заметный акцент. Да еще и этот чай: он, как типичный француз, к такому напитку был совершенно не склонен.

Сиделка добавила, что мсье де Бриссак – собеседник никудышный и интересную беседу с таким не построишь. Сама же начала тараторить без умолку: о привычках старика, причудах и казусах, после чего переключилась на тему гастрономических радостей и заявила, что на местных фермерских рынках продукты свежее. Ее голос был достаточно высоким для того, чтобы раздражать нежное сознание Гозлана. Временами интонация снисходила куда-то к солидному альту, а потом безжалостно возвращалась на верхние регистры.

Гозлан тактично помалкивал и лишь кивал головой, при этом изучал каждый угол комнаты в типично полицейском стиле. Рассмотрел стеллаж с книгами: сотни дорогих томов, статуэтки, журналы и фотографии в рамках. Здесь было столько «добра», что даже если он бы попробовал порыться в документах, вряд ли бы управился до утра.

«“Реббека”. Меркьюри. Рудники», – мысли тянулись стройным потоком. Голос сиделки фонил, пока сознание было заполнено делом.

— …ведет себя как ребенок! – трещала женщина. – То ему подавай эти брюки, то другие. Ох уж эти капризные старики, знаете, хуже детей…

Слова обгоняли друг друга, оставляя мысль позади. Гозлан не слушал. Он даже не пытался быть вежливым. Вместо этого с интересом наблюдал за стариком. Мсье де Бриссаку было тоже все равно. Кажется, к «фону» он давно привык. Погода безветренная, на небе ни облачка – с непроницаемым выражением лица он наблюдал за природой.