Книга Тень твоей гордости, страница 15 – Ася Зарецкая

Глеб уже вставал, накидывая пальто.

— Пойдём, не опаздывать же.

Я встала и пошла за ним. Молча. Всегда молча.

На улице валил снег, крупный, мокрый, он залеплял ресницы и таял на губах. Глеб шёл на полшага впереди — как всегда. Я смотрела на его широкую спину, на ровный стежок шва на воротнике пальто — я сама относила его в химчистку, сама забирала, сама проверяла, хорошо ли отпарили. И думала: «Я заплатила за свой обед. Я сплю с ним уже год, у меня ключи от его дома, я знаю, какой звук он издаёт, когда засыпает, я знаю родинку у него под левой лопаткой и шрам на локте. Но для него я — ассистентка, с которой можно обсудить повестку совещания и попросить оплатить свой счёт».

В машине он включил радио, что-то про котировки и биржу. Я сидела рядом, смотрела на свои руки и думала: почему я молчу? Почему я позволяю? Почему не говорю: «Глеб, для тебя это нормально — заплатить только за себя, когда мы обедаем вдвоём?» Но я знала ответ. Потому что если я скажу это вслух — он посмотрит на меня тем самым холодным взглядом и скажет: «Ты мой ассистент. Мы договаривались. Не усложняй». И мне придётся признать, что он прав. Что я сама согласилась на эти правила. Что я сама выбрала быть тенью, а теперь обижаюсь на то, что меня не видно.

Я не была готова к этому разговору. Не тогда. Не в тот декабрьский вечер, когда за окном машины кружил мокрый снег, а по радио говорили про падение акций, и у меня в сумке лежали его ключи, и в груди медленно, как старая пружина, сжималась обида.

Поэтому я молчала. И это молчание растянулось на годы.

Эмма

Шесть лет. Я отсчитывала наши годовщины не по календарю — по сделкам. Первый год: контракт с немцами и ключи от его квартиры, которые он вложил в мою ладонь, будто передавал пропуск в свою жизнь. Второй: слияние с логистической компанией и первый звонок другой женщины, прозвучавший при мне — я запомнила её голос: хрипловатый, с лёгкой картавостью, будто она только что проснулась. Третий: выход на азиатский рынок и раздельный счёт в ресторане на Большой Конюшенной. Четвёртый, пятый, шестой — всё смешалось в череду самолётов, совещаний, его рубашек, моих молчаливых обид и редких ночей, когда он поворачивался ко мне не как к пункту в списке своих задач. В такие ночи я разрешала себе верить, что я — не просто инструмент Глеба Корсакова. А утром снова сомневалась стоит ли оно того.

Сегодня была шестая годовщина. Я не ждала подарка — я давно перестала их ждать. Но внутри, глубоко, под слоем выученной привычки не надеяться, всё ещё теплилась маленькая, почти незаметная искра. Она оживала каждый год, когда на часах появлялось 14-е число. Я не давала ей разгореться — я знала, как больно будет тушить, — но и погасить до конца не могла. Я ждала, что он хотя бы вспомнит. Хотя бы скажет: «Шесть лет, надо же». Я бы улыбнулась, кивнула — мне хватило бы. Но он не вспомнил. Искра погасла сама.

Утром — обычный список задач. В обед — совещание с юристами, на котором я записывала за ним слово в слово так старательно, что побелели костяшки пальцев, сжимающих ручку. Вечером — ужин с партнёрами из Дубая, на который я, конечно, тоже шла — не как спутница, а как сотрудница: встречать гостей, следить за рассадкой, незаметно сигнализировать официантам, когда пора подавать горячее. Я сидела с краю стола, пила воду и смотрела, как он смеётся шуткам шейха. Его лицо было чужим: широко открытый рот, блеск дорогих коронок, рука, взлетающая в воздух во время рассказа. Он не посмотрел на меня ни разу. Я была декорацией. Частью интерьера. Дорогой, но незаметной.