Книга Тень твоей гордости, страница 66 – Ася Зарецкая

Той ночью не было ни власти, ни подчинения. Ни привычной борьбы за контроль, которая отравляла наши семь лет. Были только двое взрослых людей, которые слишком долго любили молча. И наконец перестали.

Утром я проснулся в её постели. Солнце уже вовсю заливало комнату, пахло её волосами и свежемолотым кофе. Я повернул голову — она сидела на краю кровати с чашкой в руках и смотрела на меня. Взгляд её был спокоен и пытен.

— Доброе утро, — сказала она.

— Ты уже сварила кофе? — я сел, потирая глаза, всё ещё не веря, что это происходит.

— Да. И знаешь что?

— Что?

— Ты проспал. Завтра — твоя очередь.

Я рассмеялся. Впервые за долгое-долгое время. Не той деланной улыбкой, что я носил на переговорах, и не сухим хмыканьем для отчётов. А настоящим. Громким, мальчишеским смехом, от которого, кажется, даже кофе в её чашке плеснулся.

— Договорились, — сказал я.

А потом наступил тридцать первый день.

Я сидел в своём кабинете, просматривая отчёт по новому проекту, когда дверь открылась без стука. Эмма вошла — спокойная, уверенная, в безупречном сером костюме. Волосы уложены, взгляд прямой. Она остановилась у моего стола и смотрела на меня с высоты своего роста.

— Доброе утро, Глеб.

— Доброе, — я отложил бумаги. — Ты сегодня рано.

Она медленно обошла стол. Я проследил за ней взглядом. А потом она — без спроса, без тени сомнения — опустилась в моё кресло. В то самое, в котором я просидел пятнадцать лет. В то самое, в которое никто, никогда, ни разу не садился.

— Кофе, — сказала она, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. — Без сахара. И покрепче.

Я замер. Слова застряли где-то в горле. Я смотрел на неё, не в силах поверить.

— Ты… — выдавил я.

— Что? — она чуть приподняла бровь, но в глубине её серо-зелёных глаз плясали бесенята. — Ты же сам сказал: теперь я не ассистент. Значит, кофе варишь ты.

Я стоял и смотрел на неё. На эту женщину, которая когда-то боялась попросить выходной. Которая плакала в туалете после моих же криков. Которая ушла, громко хлопнув дверью. И вернулась не тенью — собой.

И вдруг меня прорвало. Я засмеялся. Громко, запрокинув голову, зажимая рот ладонью.

— Что? — она тоже начала улыбаться, ещё не понимая причины.

Я выдохнул.

— Ты сидишь в моём кресле. В моём чёртовом кресле, куда я никого не пускал пятнадцать лет. И заказываешь мне кофе. Ты хоть понимаешь, что происходит? Она развела руками. Всё ещё в моём кресле. С видом королевы, которая только что взошла на трон.

— Теперь ты руководишь балом, Корсаков?

Я не ответил. Подошёл к кофемашине, взял турку — ту самую, из которой она варила мне пять тысяч раз. Руки делали привычные движения: вода, кофе, огонь. Эспрессо без сахара, покрепче. Я помнил. Всегда помнил.

— Теперь ты, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты руководишь балом.

— Наконец-то ты понял, — услышал я за спиной её смех. Тихий, переливчатый. Тот самый, который я слышал так редко и мечтал слышать каждый день. — Семь лет мне понадобилось, чтобы тебя выдрессировать.

— Семь лет — и ты сменила кнут на пряник.

— Не кнут, — она взяла у меня чашку, поднесла к лицу, прикрыв глаза, вдыхая аромат. — Юмор. Его тебе не хватало больше всего.

Я сел в кресло для посетителей. В то самое, где когда-то сидела она. Мы поменялись местами. Во всём. Она — в моём кресле, с моей чашкой, с моим календарём за спиной. Я — по другую сторону стола.