Книга Тень твоей гордости, страница 76 – Ася Зарецкая

Семь лет. Я носила эту мечту внутри, как камешек в кармане, — иногда забывала о нём, иногда нащупывала пальцами и удивлялась, что он всё ещё там. Но ни разу не достала. Ни разу не показала. Потому что боялась, что он не поймёт. Что рассмеётся. Что скажет: «Эмма, ну какие полевые цветы? Это же несерьёзно». А может быть, я боялась, что он поймёт слишком хорошо — и тогда мне придётся признаться, что все эти годы я ждала не просто предложения. Я ждала, что он увидит меня настоящую.

Дверь хлопнула. Я вздрогнула и не успела закрыть блокнот — Глеб вошёл в гостиную, на ходу стаскивая шарф. Ворот рубашки был расстегнут, щёки раскраснелись от мороза, в волосах таяли снежинки. Он выглядел таким живым, таким моим, что у меня на секунду защемило сердце.

— Подрядчик — идиот, но я его дожал, — он бросил шарф на кресло. — Что у тебя там?

Он подошёл, наклонился через моё плечо — и замер. Я почувствовала, как изменилось его дыхание: стало глубже, медленнее. Он смотрел на страницу, где я написала «Танец: не вальс», и молчал.

— Что это? — спросил он тихо.

— Старый блокнот, — я попыталась закрыть его, но он уже взял его в руки, осторожно, будто это было что-то хрупкое. — Глеб, это просто…

Он читал. Медленно переворачивал страницы, и я видела, как меняется его лицо. Сначала любопытство. Потом узнавание. Потом — то, что я редко видела в нём за семь лет: растерянность. Чистая растерянность человека, который вдруг понял, что всё делал неправильно.

— Ты хотела полевые цветы, — сказал он, и голос его сел. — А я заказал пионы.

— Пионы — это прекрасно. Правда.

— Ты хотела скрипку и гитару. А я нанял джазовый квартет.

— Джаз — это наша музыка, ты же помнишь… Первый раз, когда ты пригласил меня в ресторан, играл джаз. Я тогда подумала: «Боже, какой же он старомодный». А потом полюбила это.

— Ты хотела открытые плечи, — он провёл пальцем по эскизу, и я увидела, как дрогнули его пальцы. — Ты хотела жёлтое золото. Ты хотела восемь гостей, Эмма, — он поднял на меня глаза, и в них стояло такое отчаяние, что у меня перехватило дыхание. — Восемь человек. А у меня список на сто сорок. Я всё сделал не так.

— Глеб…

— Я должен переделать, — он захлопнул блокнот и начал метаться по гостиной. Шаги были резкими, нервными, он теребил галстук, который так и не снял. — Я позвоню ресторану. Скажу, чтобы отменили банкетный зал, накрыли в малом. Отменю оркестр. Найду скрипача, гитариста — у меня есть знакомые в филармонии. Цветы — чёрт, цветы можно заменить, я найду полевые, даже если для этого придётся ограбить ботанический сад. Сколько у нас дней? Три недели. Я успею. Я всё успею, Эмма, я переделаю, я исправлю, я…

— Глеб! — я встала, поймала его за руку и развернула к себе. Ладонь у него была горячей, влажной, пульс бился под пальцами часто-часто. — Остановись.

Он остановился. Дышал тяжело, как после бега, и смотрел на меня так, будто я была единственной нитью, которая удерживала его от падения.

— Это было двадцать три года, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Понимаешь? Двадцать три. Мне было двадцать три, и я записала это, когда ещё не знала тебя по-настоящему. Когда думала, что свадьба — это про цветы и музыку. Когда боялась даже подумать о том, что мы когда-нибудь будем здесь. Сейчас я знаю: свадьба — это про тебя. Про нас, — я провела ладонью по его щеке — колючей, небритой с утра. — Пусть будут пионы. Пусть будет джаз. Пусть будут сто сорок гостей, если тебе это важно. Главное — чтобы ты был там. И я. И чтобы в конце дня мы уехали вместе. Остальное — просто декорации.