Книга Тень твоей гордости, страница 73 – Ася Зарецкая

Она куталась в мой шарф — огромный, серый, шерстяной. Шарф закрывал её почти до глаз, и только нос и кончики пальцев розовели на холоде. Её глаза сияли — влажные, с золотыми крапинками. Я ловил себя на том, что не могу отвести взгляд. Я смотрел, как она дышит. Как рассматривает иероглифы на табличках. Как касается перил моста, покрытых патиной. Как замирает перед старым деревом с обвитыми стволами.

— Глеб, посмотри, — она указала на ствол. — Они обвились. Наверное, сто лет так стоят.

— Как мы, — сказал я не подумав. И сам удивился этим словам.

Она повернулась ко мне, и я увидел, как дрогнули её губы. Она ничего не сказала — она просто взяла меня за руку. И мы пошли дальше, переплетённые, как те деревья.

Мы катались на лодке. Старой, деревянной, с драконьей головой на носу — краска облупилась, но дерево было тёплым на ощупь. Я грёб, а она сидела напротив и пила чай с ягодами, который мы купили у уличного торговца.

— У тебя ягода на губах, — сказал я.

— Где? — она коснулась уголка рта, размазывая ещё сильнее.

— Не там, — я отложил весло. Лодка качнулась, но я уже перегнулся через борт, взял её лицо в ладонь и слизнул каплю с её подбородка. Она замерла — ни вздоха, ни движения. Я задержался. Провёл губами выше, к уголку её рта, к самим губам — мягким, холодным, сладким от малины. Она ответила сразу. Её пальцы запутались в моих волосах, потянули меня ближе. Стаканчик с чаем глухо шлёпнулся в воду, и мы оба рассмеялись в поцелуй — глухо, сбивчиво, не в силах остановиться.

— Ты сумасшедший, — выдохнула она мне в губы.

— Ты сделала меня таким, — ответил я. И поцеловал снова. Глубже. Дольше. Мне было плевать на рыбаков на берегу, на китайскую семью в соседней лодке, на весь мир, который мог смотреть. Я впервые в жизни ничего не прятал.

В номер мы вернулись, когда стемнело. В окнах горели тысячи огней Пекина — жёлтые, белые, красные. Она скинула туфли прямо у порога, бросила: «Я в душ», — и исчезла за стеклянной дверью ванной. Я слышал шум воды — сначала сильный, потом тише, когда она намыливала волосы. Я стоял у панорамного окна и смотрел на город. Десять лет назад я приезжал сюда один. Дикий. Злой. Голодный до сделок. Я не ходил в парки. Не покупал чай. Не смеялся. Не целовал никого в лодке на озере Куньминху. Я был пустым. Я был механизмом, который работал без остановки — и сгорал изнутри.

Теперь я стоял здесь, и внутри было горячо. Налито до краёв. Её присутствием. Её смехом. Тем, как она смотрела на драконов. Как молчала, когда я говорил о нас. Как её пальцы переплетались с моими, когда мы шли по аллее.

Я подошёл к кофемашине — встроенной, итальянской, с двойным бойлером и дисплеем на пяти языках. Разобрался за пять минут. Когда-то она учила меня выбирать кофе, а теперь я сам умел варить эспрессо. Двойной. Без сахара. Вспомнил, что в мини-баре стоял миндальный сироп — маленькая бутылочка с золотистой жидкостью. Добавил каплю. Поставил чашку на блюдце и вынес на балкон.

Пекин лежал внизу — тёплый, живой, светящийся. Воздух был морозным, но ветра не было, и пар от кофе поднимался ровным столбом. Она вышла из душа и появилась в дверях балкона — в моей рубашке, белой, той самой, что была на мне во время совещания. Рубашка доходила ей до середины бедра, ворот расстёгнут на две пуговицы, влажные волосы тёмными прядями прилипали к ключицам. От неё пахло гелем для душа — свежим, цитрусовым — и чем-то ещё: тёплым, сонным, родным.