Книга Тень твоей гордости, страница 71 – Ася Зарецкая

Он замер. Посмотрел на мою руку. Потом на меня. Его глаза расширились, и я увидела, как в них загорается что-то, похожее на неверие.

— Ты… ты его наденешь? — спросил он хрипло.

— Я уже надела, глупый, — я чмокнула его в кончик носа. — Пока ты тут оладьи жарил.

Он уткнулся лицом в мои волосы и замер. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, отчаянно. Как моё собственное.

— Ты моя, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

— Всегда была, — ответила я. — Просто теперь ты знаешь.

Он уткнулся лицом в мои волосы и замер. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, — и моё собственное билось так же. Мы стояли посреди кухни, босиком на тёплом полу, в солнечном свете, в запахе кофе и сандала, и мир за окнами — весь мир — мог катиться ко всем чертям.

— Я больше никогда тебя не отпущу, — сказал он в мои волосы. — Никогда.

Я улыбнулась и прижалась губами к его виску, где серебрилась седина.

— Я и не прошу отпускать.

Глеб

Я перестал просыпаться в три утра. Это стало первой переменой — и самой пугающей. Не потому, что я боялся потерять этот сон, а потому что не понимал, как он вообще стал возможен. Годы бессонницы въелись в кости: я лежал в темноте, смотрел в потолок и пережёвывал сделки, риски, чужие лица, ошибки, которые нельзя было исправить. Мой мозг работал как мясорубка — без остановки, без жалости ко мне. Иногда я вставал в четыре утра, шёл в кабинет, открывал ноутбук и смотрел на графики, пока глаза не начинали слезиться. Просто чтобы не думать. Просто чтобы чем-то заполнить тишину.

Теперь тишина была заполнена ею.

Я засыпал, чувствуя спиной тепло её тела. Её дыхание касалось моей шеи — ровное, глубокое, безмятежное. Иногда во сне она прижималась плотнее, и я замирал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Я лежал и слушал, как стучит её сердце. Оно билось медленнее моего. Спокойнее. Я учился у него этому ритму. И где-то к четвёртому часу ночи я проваливался в сон — без сновидений, без тревоги, без того липкого страха, который годами сидел под рёбрами.

Просыпаться рядом с ней стало моей слабостью. Утром свет ложился на её лицо, тени ресниц дрожали на скулах, и я мог смотреть на неё минуту, две, пять — не отрываясь. Я перестал хватать телефон первым делом. Перестал проверять почту, пока ещё лежу в постели. Я просто смотрел. И думал: «Как мне это удалось? Как я её не потерял?».

Я стал замечать то, чего не замечал никогда. Вкус еды — не как топливо, а как удовольствие. Цвет неба в семь утра — серый, розовый, золотой — в зависимости от дня. Звук её шагов в коридоре — лёгкий, торопливый, с особым стуком каблуков, который я научился узнавать раньше, чем открывалась дверь. Раньше я слышал только шаги сотрудников, инвесторов, партнёров — и каждый звук нёс угрозу или выгоду. Теперь я слышал шаги, которые значили «она вернулась». И внутри что-то разжималось, выдыхало, улыбалось.

Я покупал цветы не потому, что «так надо» или «положено». Я видел в витрине пионы — тяжёлые, плотные, махровые, пахнущие летом и нежностью, — и думал: «Эмма улыбнётся». И она улыбалась. Каждый раз. Однажды я купил хризантемы — белые, пушистые, как маленькие солнца. Она подняла бровь. «Ты же ненавидишь хризантемы», — сказала она. «Я ненавижу, — ответил я. — Но ты однажды сказала, что они пахнут счастьем. Я запомнил». Она долго смотрела на меня, а потом расплакалась. Я не знал, что делать, — я просто стоял и держал её за руку, чувствуя, как её слёзы капают мне на пальцы.