Книга Телохранитель для пышки 2, страница 29 – Рэй Харт

Он смотрит на меня. Хочет что-то сказать — но вместо слов выдыхает ещё один кашель, и кровь снова течёт по подбородку.

— Ребро, — выдыхает он. — Сломанное ребро…

Я понимаю. Пуля, вошедшая в бронежилет, задела ребро. И это ребро, уже треснутое раньше — когда он дрался с охраной Михаила, когда закрывал меня собой в машине — пробило лёгкое. Вот почему он харкает кровью.

— Лежи, не говори, — шепчу я. — Сейчас придут врачи.

— Варя…

— Молчи!

Я оглядываюсь на дверь. Никого ещё нет. Где Кравцов? Где медики? Почему они не заходят в дом?

— Помогите! — отчаянно кричу я. — Срочно, нужна помощь!

Наконец внизу раздаются шаги — много шагов, бегут к нам на второй этаж.

Я снова смотрю на Максима. Его глаза закатываются, он теряет сознание.

— Не закрывай! — я держу его за руку, боюсь сделать ещё больнее. — Смотри на меня, Снегирь. Смотри!

Он открывает глаза с трудом. Взгляд мутный, но цепляется за моё лицо.

— Варя… я тебя…

— Знаю. Я тоже. Потом. Ты меня слышишь? Потом мне это скажешь!

В коридоре топот, крики. Кравцов врывается в комнату, за ним — трое с автоматами, в бронежилетах, потом забегают два медика.

— Варвара Сергеевна! — Кравцов бросается ко мне, помогает подняться.

— Максим сильно ранен, — сквозь подступившие слёзы говорю я. — Пуля попала в спину, там сломано ребро, оно повредило лёгкое.

Медики уже склонились над ним. Один перерезает рубашку, снимает бронежилет, второй ставит капельницу, слушает дыхание.

— Пневмоторакс, — коротко бросает врач. — Нужна срочная операция. Вертолёт уже на подходе.

— Вертолёт через десять минут будет на площадке, — Кравцов говорит мне, но я его почти не слышу.

Я стою рядом, обливаюсь слезами, смотрю, как медики колдуют над Максимом. Он потерял сознание. Я тревожно вглядываюсь, как его грудь поднимается — неровно, с хрипом.

Меня шатает. Кравцов подхватывает под локоть.

— Варвара Сергеевна, вам нужно в больницу. С вами всё в порядке? Вас не задело?

— Нет… Спасите моего Снегиря.

Я перевожу взгляд на Ленку. Её подняли, надели наручники, несмотря на раненое плечо. Она ни разу не повернула голову в мою сторону. Неотрывно смотрела на своего лежащего любовника в куче денег и луже крови.

Один из полицейских подходит к телу Михаила, проверяет пульс, отрицательно кивает Кравцову.

Я по-прежнему не чувствую ничего.

Медики укладывают Максима на носилки. Поднимают. Я иду рядом, держу его за руку — холодную, но живую. Пульс есть. Слабый, но есть.

— Держись, — шепчу я ему в самое ухо. — Ты обещал, что не оставишь меня.

Он не отвечает.

Но мне показалось, что его пальцы чуть сжимают мои.

Вертолёт — издаёт такой сильный грохот, он проникает в каждую клетку моего измотанного тела. Я сижу на жёсткой скамье, пристёгнутая ремнём, рядом на носилках лежит Максим. Медики рядом, контролируют его состояние ежеминутно. Я не смотрю на их руки — я смотрю на его лицо. Бледное, почти восковое. Губы синие. Только ресницы иногда вздрагивают.

В ушах заложено от шума, но я слышу, как один из врачей кричит другому: «Давление падает!». Потом какое-то слово на латыни, которого я не понимаю. Потом — «пневмоторакс нарастает». Я не знаю, что это значит, но звучит очень страшно.

— Он выживет? — кричу я, перекрывая рёв винтов. Врач не отвечает. Смотрит на монитор, куда-то тычет иглой. Я не повторяю вопрос. Я просто беру Максима за руку — его пальцы холодные, неподвижные, как у мраморной статуи. И шепчу: