Книга Северный роман, страница 90 – Полина Вишневская

— Оставим, ладно? — прошу тихо.

— Ладно, — шепчет она и скользит ладонью ниже, обвивая меня теплым кольцом пальцев.

Я резко втягиваю воздух. Тело напрягается.

Она отстраняется, разворачивает меня на спину, шепчет у губ:

— Сними шорты.

Я подчиняюсь, забывая обо всем. Мысли тонут, их смывает новой волной.

Вера опускается, прижимается коленями к моим бедрам и наклоняется ко мне. Губы касаются губ, дыхание жаркое. Ее запах, ее тепло, ее движения — все сливается, стирая тревогу, слова и тьму.

Остается только этот миг между нами — чистый, живой, настоящий, как дыхание озерного ветра за окном.

— Останься на завтрак, — говорю я, притягивая Веру за руку и прижимаясь губами к ее плечу.

— А ты вроде говорил, что я и есть твой завтрак, — усмехается она, расчесывая влажные волосы. — Или соврал, чтобы заманить в душ?

— Соврал, — признаюсь я, чувствуя, как внизу живота снова поднимается голод по ней. От одного ее запаха у меня съезжает крыша.

— Ну что ж, честность зачтена, — говорит она с лукавством. — Чем кормить собрался теперь?

— Йогуртовым парфе.

— Серьезно? — поднимает брови, явно не верит.

— А почему бы нет?

— И фрукты слоями?

— Конечно. В этом вся суть.

Я встаю и легонько хлопаю ее по ягодице, проходя к кухне.

— А йогурт какой?

— Ванильный! — кричу из-за угла, и в этот момент в кармане вибрирует телефон.

Достаю — экран мигает: «Мама».

— Алло?

— Родион, доброе утро, — слышу тихий голос матери. И что-то в интонации сразу настораживает: у меня сжимается живот.

— Доброе, мама. У вас все нормально?

Вера подходит на цыпочках — настороженный взгляд, брови опущены. Она тоже чувствует: что-то не так.

— Тут и отец, — продолжает мать. — Поздоровайся, Стас.

— Привет, сын, — доносится хрипловатый баритон из динамика.

— Привет, папа. У вас все нормально? — спрашиваю я, стараясь не выдать тревогу.

— Нам нужно поговорить, — говорит мать. — Это важно.

Я на мгновение прикрываю микрофон ладонью и поворачиваюсь к Вере:

— Мне надо выйти на пару минут. Не уходи далеко, ладно?

Она кивает, натягивает сандалии и улыбается:

— Прогуляюсь до дороги и обратно. А потом все-таки попробую твое парфе.

— Иначе нельзя, — пытаюсь улыбнуться в ответ.

Когда дверь тихо закрывается за ней, я глубоко вдохну и снова говорю в трубку:

— Простите, что отвлекся. Неужели опять траты по счету беспокоят? — пытаюсь пошутить, но голос предательски дрожит.

— Нет, сын, — мать делает паузу. — Речь о твоем отце.

Холод пробегает по спине. В груди становится тесно, ладони потеют.

— Что с ним? — спрашиваю и сам боюсь своего вопроса.

В трубке тишина. Давит сильнее слов.

— Мы не хотели говорить по телефону, — наконец говорит мать. — Но ты не скоро приедешь, а тебе нужно знать.

Пальцы белеют, когда я вцепляюсь в край стола.

— Мама… скажи прямо.

— У отца болезнь, сынок, — тихо произносит она.

Сердце глухо бьется. Руки начинают дрожать, а шум в ушах заглушает даже дыхание.

— Насколько серьезно? — выдавливаю я.

— Все началось несколько месяцев назад, — объясняет мать. — Ему стало хуже еще до того, как мы закрыли кофейню. Думали — суставы, травмы. Отдых, пенсия, и все наладится. Но врач потом сказал… — голос срывается, в трубке слышу ее всхлип. — Это рак костей, Родион.

Мир замирает.

Шум за окном — ветер по веткам, далекое мычание коров, утро Карелии — отходит куда-то, растворяется. Остается только боль и сдавленное горло, будто воздух вдруг стал тяжелым.