Книга Северный роман, страница 92 – Полина Вишневская

— Думаешь, я этого не знаю?

— Ты не показываешь.

Эта фраза бьет больнее диагноза.

Я молчу несколько секунд, прижимаю телефон к уху, пытаюсь собрать себя по кускам. Потом говорю тихо:

— Я все-таки докажу, что не зря родился твоим сыном.

Тишина в трубке звенит.

Свят, Господи. Я, кажется, никогда в жизни не был так зол. Будто с каждым вдохом из меня вырывают душу, а вместо нее заливают густую тьму.

Но сейчас это все неважно. Наш старый спор с отцом ничего не стоит, если он умирает. Пусть хочет добить разговор — я не позволю.

— Где вы сейчас? — спрашиваю я хрипло.

— Родион, не нужно…

— Клянусь, если не скажете, я найду сам. Проверю счета, отчеты, хоть по следам пойду — все равно узнаю. Проще сказать сразу.

Мама быстро диктует адрес: Москва, район Сокольники, частная клиника. Я записываю. Почти не слышу, как она говорит, что у них сегодня прием, просит не волноваться. Слова плывут, растворяются в шуме крови.

— Нам твоя помощь не нужна! — рявкает отец где-то на фоне.

— Да ну? — срываюсь я. — Ты лучше примешь смерть, чем признаешь, что нуждаешься хоть в ком-то, кроме себя. На деле вы оба нуждаетесь во мне больше, чем думаете.

Я обрываю звонок и со всей силы швыряю телефон на стол. Пальцы белеют, дыхание сбивается. Следующее движение будто само: я вскакиваю, поддеваю столешницу и с размаху опрокидываю стол. Дерево трещит, посуда осыпается звоном.

— Блин… — голос хрипит, срывается.

Отец умирает. Когда-то сильный, несгибаемый — и я даже не знал.

Взгляд цепляется за распахнутые створки гончарного сарая. Между ними мелькает светлая прядь волос.

Что за…

Внутри вспыхивает новый прилив злости. Каждая клетка дергается. Я рву на себя дверь и вылетаю в сад.

Доски скрипят. Слева тянет глиной и пеплом. Внутри, на фоне полок с керамикой, стоит Вера — бледная, с распущенными волосами. В руках у нее свежевыжженный кружок.

— Что ты здесь делаешь?! — рявкаю я.

Она вздрагивает. Кружка выскальзывает из пальцев и разбивается.

Поворачивается. Глаза большие, испуганные.

— Я только…

— Не ври. — Голос срывается, но становится опасно ровным. Я уже вижу, как она ищет оправдание.

— Я… хотела посмотреть, где у тебя стоит мойка высокого давления, — выдавливает она, теребя ткань на поясе. — Хотела очистить камни у дома. А потом… увидела это. Родион, ты же мастер! Эти чашки можно продавать…

— Вон.

— Родион, пожалуйста…

— Я сказал — вон! — срываюсь на крик. Эхо дрожит в стенах сарая.

Вера отшатывается, поворачивается и спешит наружу. Я шагаю следом и хлопаю дверью так, что петли визжат.

— Не смей подходить сюда, ясно? — голос гремит, и я сам себя едва узнаю.

Она кивает, губы дрожат. В глазах блестят слезы.

— Прости. Я… не знала.

Где-то внутри шевелится мысль: останови ее, скажи что-то, извинись. Но я стою камнем, раскаленный изнутри.

— Родион… — шепчет она. — Пожалуйста.

Я смотрю на нее, на мокрые ресницы, и чувствую только пустоту. Ни капли тепла — только усталое оцепенение.

Молча отворачиваюсь, вхожу в дом и прикрываю дверь спальни. Сажусь на кровать, закрываю лицо руками.

Несколько секунд — и мысль становится кристально ясной.

Отец умирает. Москва. Мне нужно к ним. Сейчас.

* Вера *

Разбитое сердце. Одно. Тошнота подступила к горлу. Что только что произошло?

Я уже видела Родиона злым. И раздражённым. Но таким, как сегодня, никогда.