Книга Громовы Лозы, страница 89 – Райна Фотева

В горле стоял ком, такой плотный и горячий, что больно было глотать. Слёзы не шли, вместо них под веками жгло, как от едкого дыма. Она попала. Чёрт возьми, она попала прямо в цель, разорвав его пополам. «Тебе удобно быть сломанным». Он стиснул зубы так, что заложило уши. Нет. Он не сломанный. Это она... не умеет чувствовать. Она боится жизни.

Асфальт закончился, начался грунтовый перегон до Духового. Машина подпрыгивала на кочках, подвеска стонала, но Паша вдавил педаль газа в пол. Спидометр пополз вверх. Пыль била в лобовое стекло, грязными брызгами разлетаясь по сторонам. Когда его тряхнуло на переезде дорожного бугра при въезде в Духовое, он вернулся в реальность и сбавил скорость. «Довольная теперь? Я уехал! Сделал, как ты хотела!»

Паша проехал мимо школы, откуда неоднократно забирал её. Проехал мимо клуба, где на День Победы Ваня играл на баяне, а он до этого так сильно обидел её, упрекнув в материнстве, которого у неё никогда не было. И не будет, потому что она никого к себе не подпустит, холодная равнодушная женщина!

На выезде из села Пашу снова тряхнуло, он выматерился вслух, слыша, как после прыжка все его вещи со звоном приземлились в багажнике. Снова втопил педаль в пол. Не любит его. Зачем тогда целовала?! Зачем прижималась, зачем спала с ним?! К чему было тогда всё это?! К чему?!

Внутри вдруг что-то оборвалось с тихим, тошнотворным щелчком, похожим на звук ломающейся ветки. Воздух в легких внезапно закончился. Паша резко нажал на тормоз и со всей мощи ударил по рулю, потом еще раз и ещё. Он кричал, как раненый, но недобитый зверь. Положил голову на руль. Его всего трясло изнутри, и было очень-очень больно. Потом он сморщился, словно от омерзения, нажал на газ и развернулся, визжа шинами по гравию и разбрасывая камни.

Он ехал обратно. Пыль оседала на стеклах. Он больше не кричал. Ярость ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя звенящую, невыносимую пустоту и тяжесть в груди, от которой хотелось выть. Достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил.

Он возвращался.

Уже стемнело, когда Павел подъехал к дому. Чёрные окна, словно пустые глазницы, немного пугали, но при том уровне опустошённости, в какой пребывал Паша, не имело значения уже практически ничего. Он несколько минут сидел в машине, глядя на старый дом Громовых, где также не было света, вспоминая детство, и откуда-то пришло воспоминание, как девочка с длинными белыми волосами сидит на подоконнике и читает книгу. Затем Паша посмотрел на большой новый дом, светящийся и звучащий в тёмный летний вечер, маня в свои тёплые объятия. У неё тоже горел торшер между кроватью и столом, подсвечивая комнату, но не слепя. Паша хотел сесть в жёлтое кресло в углу. Хотел смотреть, как она пишет, печатает или клеит проект, пусть делает то, чего будет просить её душа, а он бы просто посидел рядом. Когда она была рядом, темнота отступала.

— Кать! — вдруг выкрикнул Паша, как будто даже неожиданно для самого себя.

Это был зов души. Сердце бухало, словно он пробежал несколько километров без остановки, а воздух поступал урывками. Закрыл глаза. Сил больше не было. Уговорив себя на последний рывок, чтобы добраться до постели, Паша вышел из машины и достал из багажника сумку.

В доме его ждало печальное зрелище и отвратный запах спиртного. Распахивая окна по ходу движения к спальне, он старался не смотреть на то, что творилось вокруг. Осознание приходило без зрения: он помнил, как скинул с обеденного стола всё, что там было, включая кастрюлю с борщом; как перевернул сушилку для посуды, зацепившись за шторку возле двери в спальню; как распахнул шкаф и, не глядя, вышвыривал из него бутылки, которые летели прямо в стену. Хорошо, что было темно. За открытыми окнами стрекотали кузнечики. Дойдя до кровати, Паша пристроил у ножки сумку, скинул шорты и футболку и нырнул под одеяло.