Книга При дворе Медичи, страница 26 – Карл Берков

— Разве истинная любовь может измениться, Джианина? Счастье долгого супружества может дать сердцу внутреннее спокойствие, заставляющее нас забывать страстные волнения, с которыми мы ждем исполнения наших желаний. Но не может стать привычкой то, что украшает и одухотворяет нашу жизнь! Не надоедает же нашим взорам красота природы, сколько бы мы ею ни любовались. Так неужели наше сердце может привыкнуть к высшему земному счастью и охладеть к предмету, который ежедневно, ежечасно имеет новую прелесть?

Лицо маркизы сделалось грустным.

— Должно быть, вы много думали об этих чувствах, – сказала она, – но с годами вы приобретете опыт. Теперь вы черпаете из чистого источника первой молодости, готовой весь мир забыть ради любви одного существа. Хорошо же вам, если вы еще способны поддаваться таким приятным увлечениям!

— А вы, Джианина, не удаляющаяся от жизни подобно брату, вы не разделяете моего мнения?

— Я на семь лет старше вас, Федерико, и не могу смотреть на жизнь как вы, так мало знающий ее.

— О, не думайте, что я тот же неопытный мальчик, которого вы когда-то отослали от себя! Многие безумные мечты разбились, пока я жил в далеких краях, при чужих дворах.

— И все-таки вы сохранили веру в светлое и вечное счастье? Веру в человеческую добродетель и ее высшее предназначение?.. Значит, среди соблазнов, в которых для вас, как и для всякого другого, не было недостатка, вы сохранили детскую невинность? Я должна признаться, она вам очень идет, несмотря на то что нравственно и физически вы возмужали.

— Покидая родину, я унес в сердце талисман, который оберегал меня от соблазнов, – сказал Федерико серьезнее, чем прежде. – Это было воспоминание о вашем доме, в котором я провел счастливые дни детства. Это было воспоминание о любви Ипполито, на которого я смотрю с уважением и восторгом. И наконец, моим талисманом был ваш образ, Джианина. Вы навсегда останетесь для меня лучшей женщиной из всех, которых я знал. Среди окружавших меня соблазнов я вспоминал о вас обоих и о дорогой родине и чувствовал, что только тогда смогу ступить на родную землю, не омрачив чужого счастья, когда буду в состоянии открыто смотреть вам в глаза, выдержать ваш допрос.

Юноша по-прежнему ехал рядом с Джианиной. Рука его протянулась к ней, и она подала ему свою, которую тот крепко, долго сжимал в своей руке.

— Всякий позавидует мне и Ипполито, что у нас такой почтительный сын! – воскликнула маркиза, смеясь.

Федерико наклонился к руке, которую все еще держал в своей.

— Позвольте отныне быть вашим братом, а не сыном, как я уже просил вчера, – с чувством произнес он. – И верьте, что мое уважение не уменьшится, если вы отведете мне это место. Не требуйте, чтобы я смотрел на вас как на мать и разрешите мне быть после Ипполито вашим лучшим другом.

* * *

На некотором расстоянии сзади следовали за ними Ферранте Саграмора и дочь Якопо Пацци.

— Ответите ли вы мне на один вопрос, прекрасная синьорина? – спросил граф, убедившись, что едущая впереди пара не обращает на них внимания и что Джулиано с Франческо тоже не могут ничего услышать.

Валерия вопросительно взглянула на собеседника.

— Встретив сегодня товарищей по турниру, – продолжал Ферранте, – я подумал о вас и юноше, рыцарски уступившем мне вчера приз. Правда ли, что его родственники и ваши предназначили вас друг другу, и известно ли вам это намерение?