Книга Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце!, страница 75 – Виктория Северина

— Но если я заберу, он может умереть.

— Да.

— И это тоже правда.

— Да.

Две правды.

Рядом.

Не отменяющие друг друга.

Вот, наверное, самое трудное.

Мирель привыкла искать правильную сторону. Кто виноват. Кто прав. Что справедливо.

Здесь справедливость не делала последствия легче.

— Я не хочу выбирать сейчас, — сказала она.

— Не надо.

— Но однажды придётся.

— Да.

Она вздохнула.

— Ненавижу ваши «да».

— Могу иногда говорить «нет».

— Например?

Рейвен посмотрел на неё. — Нет, вы не обязаны решить сегодня, стоит ли жизнь мужа вашего сердца.

Мирель замерла.

Потом медленно кивнула.

— Вот это лучше.

Они ещё некоторое время сидели молча.

За окнами начинало темнеть.

В старой печи трещали дрова.

Лина что-то передвигала в соседней комнате.

Ковчег лежал на столе.

Мирель чувствовала его ритм даже без прикосновения.

Впервые за последние дни сердце перестало казаться только символом украденной свободы.

Внутри него была цена.

Двадцать лет чужих спасений.

И, возможно, двадцать лет её собственных маленьких потерь.

Вернуть сердце означало не просто взять своё.

Означало вернуть мужу всё, что он однажды избежал.

Мирель не знала, сможет ли.

Но теперь хотя бы понимала, почему Адриан так отчаянно не хотел отпускать.

И от этого его поступок не стал правильнее.

Только страшнее.

Мысль о детях пришла к Мирель не в тот момент, когда она пыталась вспомнить собственные беременности, потому что вспоминать было почти нечего. Она пришла за завтраком, среди совершенно постороннего разговора, когда Лина рассказывала о письме, которое привезли из поместья Лианны. Вдова просила прислать ей имя человека, способного открыть сердечный ковчег, но одновременно приписывала внизу, будто ещё не уверена, зачем ей это нужно. Мирель прочитала записку дважды, улыбнулась фразе о том, что управляющий «совсем распустился и заказывает ей на обед эту отвратительную отварную рыбу», а затем спросила у Лины, были ли у Лианны дети. Вопрос прозвучал почти случайно. Ответ оказался коротким: один сын, родившийся до свадебного сердечного обряда. Мирель замерла с чашкой у губ, потому что раньше никогда не задумывалась, почему ритуал проводили не одновременно со свадьбой у всех женщин рода. В её случае Адриан настоял почти сразу, через несколько недель после венчания, тогда как в старых семейных историях встречались женщины, ставшие «истинными супругами рода» только через годы.

— А у Терезы? — спросила Мирель, опуская чашку. Рейвен, сидевший у окна с книгой на коленях, поднял голову, но ничего не сказал. Лина задумалась и начала считать по памяти. — Две дочери, кажется. Старшая родилась до того, как лорд Марен получил титул главы ветви, младшая… нет, младшая тоже раньше. После обряда больше не было никого. — Горничная нахмурилась, уже понимая, куда идёт разговор. — У Мелины детей вообще не было. Но она поздно вышла замуж.

Мирель отодвинула тарелку.

Аппетит исчез сразу.

— А у других?

— Каких?

— Всех, чьи имена мы видели.

Лина села напротив. Её лицо стало внимательным. Рейвен закрыл книгу.

Они начали вспоминать.

Не как исследователи и не как люди, составляющие родословную. Просто как женщины, двадцать лет присутствовавшие на семейных ужинах, крестинах, похоронах и разговорах у камина. У одной женщины был сын, рождённый за два года до обряда. У другой — трое детей, и все до того, как муж унаследовал право на сердечную связь. Третья оставалась бездетной, хотя семья много лет надеялась на наследника. Четвёртая однажды забеременела уже после обряда, но ребёнок родился слишком рано и не прожил суток. Пятая получила прозвище «холодная тётушка» именно потому, что после десяти лет брака отказалась продолжать лечение, которое ей назначали для зачатия.